Морис Бэринг – Истоки России (страница 6)
Это всего лишь история о ребёнке; но ребенок в России, как и везде, – отец человека.
Трудно донести до обычного англичанина, как религия входит в повседневную жизнь русских, и особенно в жизнь крестьян. Как часто я слышал, как часто читал в газетах о тёмном суеверии, в которое погружён русский народ! Если считать суеверием отношение к религии не как к довольно неприятному эпизоду, принадлежащему исключительно воскресенью, то русский крестьянин действительно суеверен. Если суеверием считать отсутствие mauvaise honte в отношении религии – не стыдиться говорить о Боге как о чём-то само собой разумеющемся, молиться вслух при всех, ходить к обедне по воскресеньям и праздникам, поститься в Великий пост и в другие посты, веселиться на Пасху, креститься перед едой, призывать святых, почитать иконы и мощи, – тогда русский крестьянин действительно суеверен. Но не списывайте такое суеверие на невежество, ибо его разделяли такие люди, как святой Августин, сэр Томас Мор, лорд Эктон и Пастер, – никого из них не назовёшь невеждами.
Иногда путешественник заметит, что русский крестьянин снова и снова бьёт поклоны перед иконой или снова и снова машинально крестится. Он скажет, что это пустая форма, не имеющая духовного значения. Он будет неправ. Русский крестьянин выполняет обряд и ритуал своей религии как нечто само собой разумеющееся. Он не более суеверен в их исполнении, чем англичанин, когда обнажает голову перед полковым знаменем. Для русского крестьянина его тщательное соблюдение ритуала и формы так же естественно, так же основано на здравом смысле, как и та непоколебимая вера в Бога и действие и волю Провидения, которую Гарин так ярко иллюстрирует в отрывке, приведённом мной выше.
Русский крестьянин видит вещи в их истинном свете. Он, само собой разумеется, верит в Бога, потому что ему очевидно, что Бог существует. Он ходит в церковь и соблюдает религиозные обряды, потому что ему очевидно, что это правильно, так же как обычному англичанину очевидно, что правильно вставать, когда поют «Боже, храни короля».
Русский крестьянин может быть суеверным в других вопросах, и часто бывает таковым, но его суеверия не связаны с религией. Его суеверия – это тоже дань традиции. Например, он верит в домового, духа, обитающего в домах, который был хорошо известен английским крестьянам под названием хобгоблин. Мильтон называет его «трудолюбивым гоблином»:
Считается, что домовой в России просто обитает в домах. Не думаю, что его когда-либо подозревали в какой-либо работе. Он добродушный, но капризный. В каждом доме есть свой домовой. Он сидит в углу под землёй. Если вы переезжаете из одного дома в другой, вы должны предупредить домового и позвать его с собой. Если вы забудете это сделать, домовой обидится, останется на прежнем месте и будет проявлять явную враждебность по отношению к домовому, которого принесёт с собой новый жилец. Два домовых будут драться; посуда и мебель будут биться; и это будет продолжаться до тех пор, пока первый хозяин не придёт и не пригласит домового в свой новый дом. Тогда всё снова будет в порядке.
Гарин рассказывает, что однажды спросил у крестьянина: «Как ты думаешь, домовой – это дьявол?»
Крестьянин, весьма оскорблённый, ответил: «Почему ему быть дьяволом? Он никому не причиняет вреда».
«Значит, он ангел?»
«Боже упаси! Как он может быть ангелом, если он волосатый?»
Так что крестьянин согласен с Мильтоном в том, что шкура домового покрыта волосами.
Домовой – это своего рода нравственный барометр семьи, предсказывающий удачу или неудачу. Во время ужина слышно, как он ворочается, и тогда старший в семье спрашивает, что его беспокоит – добро или зло. Если плохое, домовой говорит: «Ху» (по-русски худо означает «плохо»), а если хорошее, то бормочет: «Д… Д… Д… Д…» (по-русски добро означает «хорошо»).
Если вкратце, то религия русского крестьянина – это, если вдуматься (чего крестьянин, конечно, никогда не сделает), рабочая гипотеза о мире, или, по выражению Мэтью Арнольда, критика жизни. Это скорее решение, философия, которую он вывел не из книг, не от профессоров или учителей, а из самой жизни. Это плод его природного здравого смысла. В соблюдении форм религии он также следует тому, что имеет для него санкцию:
а) здравого смысла;
б) незапамятного обычая.
На первый взгляд может показаться, что такую точку зрения нетрудно понять. Но опыт подсказывает мне, что англичанам это даётся с трудом. Они приезжают в Россию, видят, как крестьяне кладут поклоны в церквях, целуют иконы, снимают шапки, проходя мимо церквей; видят толпы людей, пирующих в престольные праздники; видят паломников, просящих и получающих милостыню. И они говорят: «Какой отсталый народ! Какой суеверный!» Или же (что гораздо хуже) они доброжелательно говорят: «Какие очаровательные люди. Как это живописно!» В первом случае они проявляют сознательное превосходство, а во втором – бессознательную снисходительность.
В первом случае они просто жалеют людей за то, что считают отсталым и ретроградным; во втором – выражают восхищение, подлинный источник которого – презрение. Они не сознают, что это презрение, но это так. Их вера в собственное превосходство настолько тверда и неколебима, что они сомневаются в ней не больше, чем русский крестьянин сомневается в своей вере в Бога.
Это то же добродушное, благодушное презрение, которое испытывает английский рабочий к иностранным рабочим, когда ему случается работать за границей.
Я знаю случай с одним английским садовником, который служил во французском загородном имении. Один англичанин спросил его, как ему нравятся французы.
«О! Французы ничего, – сказал он, – если с ними хорошо обращаться. Они сговорчивые. Не надо их запугивать. Надо обращаться с ними вежливо и доброжелательно. Конечно, нельзя ждать от них, что они будут работать как англичане». Он говорил о них добродушно, терпимо, словно о людях другой расы, которые по независящим от них причинам находятся под действием какого-то коренного природного недостатка. Если бы он говорил о неграх, а не о жителях Иль-де-Франса, вы бы не удивились.
Именно таково отношение многих английских путешественников и некоторых англичан, живущих в России, к русскому народу. Они не знают – поскольку этому не учат в школе: ни в начальных, ни в частных, ни в привилегированных закрытых школах, ни в гимназиях, и уж меньше всего в университетах, – что некогда вся Европа, и особенно англичане, смотрели на религии так же, как сейчас смотрят русские крестьяне; а если они это и знают, то благодарят Небеса за то, что некоторые части Европы, и во всяком случае англичане, переросли это отсталое невежество и эту мрачную философию.
Это правда, и будет справедливо сказать, что такое отношение к религии русского крестьянина в какой-то мере разделяют и образованные классы России, но совсем иным образом, и особенно полуобразованные. Об этом я напишу позже подробнее. Но есть огромная разница: русские образованные и полуобразованные классы иногда могут считать религиозные представления русских крестьян детскими, но не потому, что они смотрят на крестьянина как на существо низшего порядка, дикаря или «туземца». Они считают религию крестьянина детской, потому что считают детской всякую религию (будь то папы римского, патриарха, архиепископа Кентерберийского, госпожи Эдди, Магомета или Будды) – тем, что они переросли. Но, как заметил один русский писатель, русские интеллигенты в среднем не выше, а ниже идеи религии, ибо они никогда не переживали её; и вот здесь их отношение сближается с отношением среднего англичанина. Средний англичанин считает себя в религиозном отношении почти неизмеримо выше русского крестьянина по уровню просвещённости; ему никогда не приходило в голову, что он может быть ниже его. И пока эта смиренная мысль не придёт ему в голову, он никогда не сможет понять религию русского крестьянина.
Однажды я разговаривал с одной дамой, побывавшей в Москве, о России. Она сказала, что Москва очень интересна, но добавила: «Наверное, ужасно с моей стороны так говорить, но все эти мечети» (а под мечетями она подразумевала собор и христианские церкви, которые своими обрядами и обычаями, вероятно, ближе раннехристианским временам, чем любые другие в Европе) «всегда так полны бедных людей и таких грязных». Мысль о том, что церковь – это место, где нет различия между богатыми и бедными, куда богатые и бедные могут войти в любое время дня, где богатые и бедные толкают друг друга и теснятся в плотной толпе, слушая обедню по воскресеньям, была для неё совершенно новой и совершенно чуждой. И, высказывая это, я осмелюсь думать, что она была ниже, а не выше религиозного уровня русского крестьянина.