Морис Бэринг – Истоки России (страница 5)

Более того, большинство русских скажут вам, что крестьянин редко раскрывается и что для постороннего наблюдателя из другого класса он, вероятно, всегда будет оставаться закрытой книгой. В итоге читатели могут справедливо спросить меня: «А что вы можете знать об этом предмете?» И именно на этот вопрос я, думаю, обязан дать некоторый ответ, прежде чем продолжать говорить что-либо ещё о характере русского крестьянина.

Я, конечно, не претендую на то, что могу судить о русском крестьянине по собственному опыту, но я верю, что такой опыт у меня есть. Он не основан на так называемой эрудиции. Я не специалист по сложным экономическим и другим вопросам, связанным с жизнью русского крестьянства, но так уж вышло, что я оказался в особых обстоятельствах рядом с русским крестьянином. За годы, проведённые в России, я подружился с крестьянами из разных мест и во время путешествий часто с ними общался. Но я основываю свои наблюдения главным образом не на этом, а на следующем: находясь в Маньчжурии на протяжении большей части Русско-японской войны, когда я переходил из одной части армии в другую, я сталкивался с русским солдатом, который и есть крестьянин, часто на условиях полного равенства; то есть я был для него уже не барином, а кем-то вроде camp follower3 (гражданского лица, следующего за армией), – человеком, у которого, в их глазах, был свой барин. Однажды меня спросили, где мой барин (хозяин), и когда я сказал, что я сам себе барин, крестьянин, говоривший со мной, заметил, что считал меня просто обыкновенным человеком. Так я много раз встречался с солдатами, путешествовал с ними и ночевал у них на постое, делил с ними еду, кров и разговаривал на равных. Именно этот опыт позволил мне заглянуть в некоторые вещи и понять некоторые нравы и обычаи, которые иначе остались бы мне неизвестны. Знания, которые я таким образом почерпнул, подтвердились во время моих последующих путешествий по России, особенно в поездках в вагонах третьего класса. Но всего этого самого по себе было бы недостаточно, чтобы дать мне право говорить о русском крестьянине. Всё это дало бы мне материал, но не возможность им воспользоваться. Своё право пользоваться им я основываю на одном простом факте: русский крестьянин мне очень нравится.

Говоря о любви Пушкина к русскому крестьянину, Достоевский пишет: «Не меня люби, а моё люби» (то есть люби то, что люблю я). Так говорит народ, когда хочет испытать искренность твоей любви. Каждый дворянин, особенно если он гуманен и просвещён, может любить, то есть сочувствовать народу за его нужду, бедность и страдания. Но народу нужно не то, чтобы вы любили его за его страдания, а то, чтобы вы любили его самого. А что значит «любить его самого»? Если ты любишь то, что люблю я, чтишь то, что чту я. Вот что это значит, и вот на что народ ответит тебе. А если нет, то человек из народа никогда не сочтёт тебя своим, как бы сильно ты ни скорбел о нём.

Что ж, говоря, что мне очень нравится русский крестьянин, я имею в виду, что я чту то, что чтит он, и его взгляд на жизнь. Его представления о добре и зле кажутся мне здравыми и истинными.

Именно поэтому я, при всём смирении, заявляю о своём праве делать определённые выводы на основе опыта, приобретённого среди русского народа, и излагать их перед английским читателем.

Теперь о главных чертах русского крестьянина. Прежде всего – и это самое важное – он глубоко религиозен, и его религия основана на здравом смысле.

«Мистицизм, – писал однажды Честертон, – был у Карлейля, как и у всех его подлинных приверженцев, лишь возвышенной формой здравого смысла. Мистицизм и здравый смысл одинаково заключаются в ощущении главенства определённых истин, которые не могут быть формально доказаны».

В этом смысле русский крестьянин – мистик. Его религия приходит к нему не через книги, учение или духовные науки, но проистекает из его опыта, и опыта очень горького. Первый и главный пункт всего мировоззрения крестьянина в том, что он верит в Бога и видит волю Божью во всём, и считает человека, не верующего в Бога, чем-то ненормальным, и не только ненормальным, но и глупым. Он верит в Бога, потому что не верить ему кажется бессмысленным.

В свидетели на этот счёт легко призвать множество самых знаменитых имён русской литературы. Но можно возразить (на мой взгляд, это ложное возражение, но возразить всё же можно), что писатели и поэты идеализируют действительность и видят в других то, что чувствуют в себе или что хотят видеть. Поэтому из русской литературы я призову только одного свидетеля – инженера Н. Гарина, который купил имение и посвятил много лет исключительно его обработке, благодаря чему постоянно и близко общался с крестьянами.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живет так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живет в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остается с семьей и пытается прокормить ее теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спертый, теленок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто все это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: «А Бог?» И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живёт так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живёт в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остаётся с семьёй и пытается прокормить её теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спёртый, телёнок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто всё это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: „А Бог?“ И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Это было в небольшом провинциальном городке несколько лет назад, зимой. Я шёл поздно вечером по одной из главных улиц. Таяло, на улицах и тротуарах была слякоть. Было темно. Когда я дошёл до угла, выходящего на большую площадь, я услышал приглушённые, неумолчные рыдания. Я оглянулся и увидел на тротуаре маленького мальчика, крестьянского ребёнка, который тихо плакал навзрыд. Он всхлипывал медленно, негромко, но безостановочно; не хныкал и не плакал так, как плачут дети, когда упадут или поссорятся, – казалось, он рыдал от полноты своего маленького сердца. Он не пытался привлечь к себе внимание и не обращал внимания ни на меня, ни на кого другого. Казалось, он совсем не замечал окружающего мира и был погружён в своё горе. Я остановился и спросил, в чём дело. Он ответил, что отец послал его в город что-то купить (я забыл, что именно) и дал ему денег, и эти деньги у него отняли. Сумма была совсем небольшая. Он боялся идти домой. Я тут же дал ему денег, и мальчик встал, вытер глаза и перекрестился. Потом, не говоря ни слова, пошёл домой. Он благодарил Бога: не нужно было благодарить никого другого. И я никогда не видел подобного выражения благодарности на его лице, когда он крестился. Но мне он не сказал ни слова. К чему? Это Бог пришёл к нему на помощь, а не я; с тем же успехом можно после концерта благодарить скрипку за красоту музыки.