Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 9)
Это был всего лишь рассказ о ребенке, но в России, как и в любой стране, именно в детстве в нас закладываются черты характера.
Объяснить обычному англичанину, как религия становится частью повседневной жизни русского человека, и особенно повседневной жизни крестьянина, довольно трудно. Сколько раз мне приходилось слышать и читать в газетах, что русский народ погряз во тьме суеверий! Наверно, если считать суеверием, когда религия для вас не сводится к докучной обязанности посещать воскресную службу, то русский крестьянин несомненно суеверен. Если относиться к религии без ложного стыда, не стесняться считать существование Бога непреложной истиной, молиться в присутствии других людей, ходить в церковь по воскресениям и праздникам, говеть в Пост и веселиться на Пасху, креститься перед едой, поминать святых, чтить иконы и мощи — суеверие, то русский крестьянин и правда суеверен. Но эту суеверность нельзя приравнивать к невежеству, ведь она была присуща таким людям, как Блаженный Августин, сэр Томас Мор, лорд Актон и Пастер[56] — а их уж никак не назовешь невежественными.
Заезжий иностранец порой видит, как русский крестьянин бьет земные поклоны перед иконой и раз за разом машинально крестится. Он скажет — это лишь пустой ритуал, не имеющий духовного значения. Но он будет не прав. Для русского крестьянина обряды и ритуалы его веры — нечто само собой разумеющееся. В их соблюдении он не более суеверен, чем суеверен англичанин, когда обнажает голову перед полковым знаменем. Если говорить о русском крестьянине, то для него неукоснительное соблюдение обрядов и ритуалов столь же естественно, столь же основано на здравом смысле, как и та неколебимая вера в Бога, в силу и волю Провидения, которую столь наглядно иллюстрирует Гарин в приведенном выше отрывке.
Русский крестьянин видит истинное соотношение вещей. Он верит в Бога естественным образом, поскольку существование Бога для него очевидно. Он ходит в церковь и соблюдает формальности своей религии, поскольку для него очевидно, что это правильно, как простой гражданин Англии считает правильным встать, когда заиграют «Боже, храни короля».
В других вопросах русский крестьянин может быть и бывает суеверным, но эти суеверия не вытекают из его религиозности. Его суеверия, как и у других народов, связаны с традицией; так, он верит в домового — духа, обитающего в доме, некогда хорошо известного и английскому крестьянину под именем духа-проказника. Мильтон[57] же называет его гоблином:
В России просто считается, что домовой обитает в домах. Не думаю, что кто-то приписывает ему склонность к трудолюбию. Он добродушен, но капризен. Домовой есть в каждом доме, он живет в уголке под полом. Если вы переезжаете в новый дом, следует уведомить об этом домового и пригласить его с собой. Забудете это сделать — и домовой обидится, останется на старом месте и будет враждебно относиться к другому домовому, которого привел с собой новый жилец. Два домовых начнут драться, бить посуду и ломать мебель, и так будет продолжаться до тех пор, пока не придет первый обитатель и не пригласит своего домового в новое жилище. После этого все опять будет в порядке.
Гарин рассказывает: «Спросишь [мужика]:
— Что же, по-твоему, домовой — чёрт?
Обидится: зачем чёрт — он худого не делает.
— Ангел, значит?
Плюнет даже.
— Один грех с тобой. Какой же ангел, когда он мохнатый?»[58].
Итак, крестьянин согласен с Мильтоном: у домового косматая шкура.
Домовой играет в семье роль своеобразного нравственного барометра, предсказывая будущие радости и горе. За ужином люди слышат, как он скребется, и тогда старший в семье спрашивает, что их ждет — хорошее или плохое. Если впереди что-то плохое, домовой бормочет «ху» (от русского слова «худо»), если хорошее — «ддд» («добро»).
В двух словах все это можно подытожить так: религия для русского крестьянина, если мы проанализируем этот вопрос (чего сам крестьянин, конечно, никогда делать не станет), — это рабочая гипотеза мироздания или, как выразился Мэтью Арнолд[59], «критика жизни», но кроме того еще и решение, философия, которую он почерпнул не из книг, не от профессоров или учителей, а из самой жизни. Она — плод его врожденного здравого смысла. И, соблюдая религиозные ритуалы, он опять же следует тому, что ему диктует: а) здравый смысл и б) обычай, существующий с незапамятных времен.
Поначалу может показаться, что подобную точку зрения усвоить нетрудно. Однако на собственном опыте я убедился, что англичанам ее понять нелегко. Они ездят в Россию, видят, как крестьяне бьют земные поклоны в церквях, целуют иконы, снимают шапки, проходя мимо храма, они видят толпы людей, стекающихся на службу по престольным праздникам, паломников, собирающих милостыню. И они говорят: «Какой отсталый народ! Какой суеверный!» Или, что еще хуже: «Какие очаровательные люди! Какие колоритные!» В первом случае они осознанно считают себя выше русских, во втором — неосознанно относятся к ним покровительственно. Первые жалеют людей, которых считают неразвитыми и отсталыми, вторые восхищаются ими, но источник их восхищения — презрение. Они не осознают, что презирают русских, но тем не менее это так. Их убежденность в собственном превосходстве столь непоколебима и тверда, что оно для них так же очевидно, как для русского крестьянина очевидно существование Бога.
С таким же добродушным, незлобивым презрением относится к иностранным коллегам английский рабочий, если ему случается трудиться за границей.
Припоминаю историю с английским садовником, работавшим во французском поместье. Заезжий англичанин спросил его, как он относится к французам. «О! — ответил садовник. — Французы — неплохие люди, если правильно с ними себя вести. Тогда с ними можно поладить. Нельзя им грубить, говорить с ними надо ласково, по-доброму. Но конечно, нельзя ожидать, что они будут работать так же, как англичане». Он относился к ним дружелюбно, терпимо, словно это были люди другой расы, страдающие не по своей вине некими серьезнейшими врожденными недостатками. Можно подумать, что он говорил о неграх, а не жителях Иль-де-Франс.
Именно так многие английские путешественники, и некоторые англичане, живущие в России, относятся к русскому народу. Они не знают, поскольку этому их не учили — ни в пансионах, ни в частных школах, ни в казенных школах, ни в гимназиях, и уж тем более в университетах — что когда-то все европейцы, и особенно англичане, воспринимали религию так же, как сегодняшние русские крестьяне. Если же им это известно, то они благодарят небеса, что некоторые европейские страны, и главное Англия, уже переросли эту отсталость и невежество, эту непросвещенную философию.
Ради объективности необходимо упомянуть, что такое отношение к религиозности русского крестьянина отчасти — но совсем по другим основаниям — разделяется просвещенными классами России, и особенно классами полуобразованными. На этом мы подробнее остановимся ниже. Но здесь есть огромное различие — русские из просвещенных и полуобразованных классов порой считают представления русских крестьян о религии детскими, но не потому, что они считают крестьянина низшим существом, дикарем или «туземцем». Они считают религиозность крестьянина детской потому, что для них всякая религия — нечто детское (будь то религия Папы Римского, Патриарха, Архиепископа Кентерберийского, миссис Эдди[60], Магомета или Будды), нечто такое, из чего сами они уже выросли. Но, как указал один российский писатель, русский интеллигент в среднем стоит не выше, а ниже религиозной мысли, поскольку попросту остается вне ее — и в этом смысле позиция интеллигента напоминает позицию среднего англичанина. По отношению к религии средний англичанин полагает, что он неизмеримо выше, просвещеннее русского крестьянина: ему и в голову не приходит, что он может стоять ниже. И пока его не посетит эта смиренная мысль, он не в силах понять религиозности русского крестьянина.
Как-то я разговорился о России с одной английской дамой, оказавшейся в Москве. Она заметила, что Москва очень интересна, но добавила: «Наверно, я говорю ужасную вещь, но во всех этих мечетях (мечетями она назвала христианские соборы и церкви, ритуалами и обрядами больше напоминающие о ранних столетиях христианства, чем церкви всех других стран Европы) всегда полно бедняков, и эти люди такие грязные». Мысль о том, что церковь — это место, где между богатыми и бедными не существует различий, куда и богач и бедняк может зайти в любое время, где богатые и бедные толкаются и стоят рядом в густой толпе на воскресной службе, была для нее абсолютно неизвестной и чуждой. И тем самым, осмелюсь заметить, она показала, что стоит не выше, а ниже религиозных норм русского крестьянина.
Что же касается суеверий, то они у русского крестьянина полностью отделены от религии. Они для него заполняют некий пробел. В области необъяснимого все, чего не касается религия, например приметы, крестьянин приписывает действию других сил, и как правило сил безвредных, вроде домовых; и в этом он опять же следует обычаю.