Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 8)

А Достоевский, говоря о Пушкине, отмечает, что величие этого поэта состоит и в том, что он распознал присущее русским людям самоуважение, которое проявилось в мужественном достоинстве их поведения после освобождения от крепостничества.

Несмотря на века крепостничества, русские люди, за исключением отдельных случаев, никогда не были рабами.

Думаю, это можно утверждать бесспорно, не опасаясь впасть в противоречие. Но прежде чем продолжить, хочу немного «расчистить почву». Читатель должен быть готов к тому, что не только в книгах о России, написанных иностранцами, но и в книгах о России, написанных русскими авторами, и в беседах не только с иностранцами, бывавшими и жившими в России, но и с самими русскими он обнаружит самые разные и противоположные идеи и суждения о характере русского крестьянина. С одной стороны, он услышит, что этот крестьянин умен, с другой — что он абсолютно туп. С одной стороны, что он гуманен, с другой — что жесток. Знакомясь с русской литературой, он увидит, что некоторые писатели возносят крестьянство на щит, называя его солью земли и средоточием национальной жизни, а другие — всячески поносят, считая неисправимой инертной массой, пропитанной невежеством и предрассудками. Французский историк Леруа-Болье в своей книге «Империя царей» (Empire des Tsars) рассказывает, как однажды, когда он путешествовал по Волге, некая дама сказала ему: «Что вам до нашего мужика? Это животное, из которого никто не сделает человека», и в тот же день один помещик заявил: «Я считаю самым умным крестьянином Европы contadino из Северной Италии, но и ему наш мужик даст сто очков вперед».

Кроме того, большинство русских скажут вам, что крестьянин довольно скрытен, и для стороннего наблюдателя из другого класса он скорее всего остается и всегда останется тайной за семью печатями. Общий результат всего сказанного, вероятно, таков: читатели могут с полным правом спросить меня: «А вы-то что можете знать об этой теме?» Думаю, именно на этот вопрос я обязан дать некий ответ, прежде чем продолжать рассказ о характере русского крестьянина.

Конечно, оснований притязать на то, что я могу поделиться кое-какими знаниями о русском крестьянине, полученными из первых рук, у меня немного, но, на мой взгляд, они есть и основаны не на том, что мы называем эрудицией. Я не специалист по тем сложным проблемам — экономического и иного свойства, — что связаны с жизнью русского крестьянства, но так уж случилось, что мне, так сказать, доводилось сталкиваться с русским крестьянином при весьма своеобразных обстоятельствах. За те годы, что я провел в России, я подружился с крестьянами из разных концов страны, и в моих поездках часто и подолгу общался и беседовал с ними. Но мои наблюдения в основном связны не с этим — а вот с чем: на протяжении почти всей Русско-японской войны я находился в Маньчжурии и, колеся между участками фронта, общался с русскими солдатами — а это выходцы из крестьян — зачастую совершенно на равных. Иными словами, я для этих солдат был уже не «барином» из высшего класса, а просто гражданским человеком, сопровождавшим армию, каковых в Маньчжурии во время войны было множество, — у которого, как они считали, у самого есть барин. Однажды меня даже спросили, где же мой барин, и когда я ответил, что я сам себе барин, крестьянин, говоривший со мной, заметил: а я-то думал, вы из простых.

Итак, я много раз встречался с солдатами, был их попутчиком, останавливался вместе с ними на ночлег как один из них, делил с ними пищу и кров, разговаривал на равных. Именно этот опыт позволил мне увидеть те вещи, понять те нравы и обычаи, которые в ином случае я оставил бы без внимания. В почерпнутых таким образом знаниях я утвердился в ходе дельнейших поездок по России, особенно когда мне порой доводилось путешествовать в вагонах третьего класса. Но как такового всего этого было бы недостаточно, чтобы я был вправе рассказывать о русском крестьянине. Это дало бы мне материал, но не средства для его использования. Притязать на право использовать этот материал дает мне один простой факт: я очень люблю русского крестьянина.

Вот что пишет Достоевский о любви Пушкина к русскому крестьянину: «„Не люби ты меня, а полюби ты мое“^{1} — вот что вам скажет всегда народ, если захочет увериться в искренности вашей любви к нему. Полюбить, то есть пожалеть народ за его нужды, бедность, страдания, может и всякий барин, особенно из гуманных и европейски просвещенных. Но народу надо, чтоб не за одни страдания его любили, а чтоб полюбили и его самого. Что же значит полюбить его самого! „А полюби ты то, что я люблю, почти ты то, что я чту“ — вот что значит и вот как вам ответит народ, а иначе он никогда вас за своего не признает, сколько бы вы там об нем ни печалились»[53].

Я тоже, говоря о своей большой любви к русскому крестьянину, имею в виду, что я чту то, что чтит он, и его взгляд на жизнь, понятия о добре и зле кажутся мне разумными и правильными. Вот по этой причине я со всем должным смирением заявляю о своем праве вынести некоторые суждения из моего опыта жизни среди русского народа и поделиться ими с английским читателем.

Итак, перейдем к главным чертам характера русского крестьянина. В первую очередь — и это самое важное — он чрезвычайно религиозен, причем его религиозность основана на здравом смысле.

«Мистицизм, — заметил как-то мистер Честертон[54], — у Карлейля, как и у всех его подлинных адептов, был лишь высшей формой здравого смысла. Как мистицизм, так и здравый смысл состоит в ощущении бесспорности некоторых истин, которую невозможно доказать формально».

Именно в этом смысле русский крестьянин — мистик. Религия пришла к нему не из книг или изучения теологических наук; она — результат его опыта, опыта весьма сурового и горького. Первый и важнейший элемент всего мировоззрения крестьянина заключается в том, что он верит в Бога, во всем видит Божью волю, а человека, не верящего в Бога, считает ненормальным и даже не только ненормальным, но и глупым. Он верит в Бога потому, что не верить кажется ему неразумным.

В качестве свидетелей в пользу этого довода можно с легкостью привлечь множество самых славных имен в русской литературе. Но на мои слова можно возразить (на мой взгляд, это ложное возражение, но тем не менее оно возможно), что писатели и поэты идеализируют действительность, видят в других то, что ощущают в самих себе, или то, что хотят видеть; поэтому из всех русских литераторов я «вызову» лишь одного свидетеля. Это Н. Гарин[55] — инженер, купивший землю в деревне и много лет посвятивший исключительно ее возделыванию. Таким образом, он был вовлечен в повседневный, непосредственный контакт и общение с крестьянами.

Рассказ о своих впечатлениях он начинает так: «В своих беседах и общениях с крестьянами я невольно знакомился с их внутренним миром. При этом знакомстве меня поражали, с одной стороны, сила, выносливость, терпение, непоколебимость, доходящие до величия, ясно дающие понять, отчего русская земля „стала есть“. С другой стороны — косность, рутина, глупое, враждебное отношение ко всякому новаторству, ясно дающие понять, отчего русский мужик так плохо живет. Жили на деревне в одной избе два брата — один женатый, другой холостой. У женатого пятеро детей, хозяйка, он один работник; неженатый брат живет в семье, но помогает через силу, — он и стар, и болен. Заболевает и умирает работник. На руках старика остается семья, которую он берется прокармливать своими слабыми трудами. Сбережений, запасов — никаких. В избе ползают полуголые ребятишки, все простуженные; плачут; изба холодная, грязь, спертый воздух, теленок кричит; умерший лежит на лавке, а у старика на лице такое спокойствие, как будто всё это так и должно быть.

— Трудно тебе будет сам-восемь кормиться? — спрашиваю я.

— А Бог? — отвечает он.

Бог всё: голодная смерть смотрит в развалившееся окошко гнилой лачуги; умирает последний кормилец; куча ребятишек, невестка недужная, похоронить не на что, а он себе спокойно на вопрос участия отвечает: „а Бог?“ — и вы слышите силу, непоколебимость, величие, не передаваемое словами».

Дополню этот рассказ кратким свидетельством из первых рук. Это лишь один из множества случаев, которым я стал очевидцем в своих путешествиях по России.

Это произошло несколько лет назад, зимой, в одном провинциальном городке. Поздно вечером я шел по одной из главных улиц. Была оттепель — мостовая и тротуары покрыты талым снегом. Уже стемнело. Дойдя до угла перед большой площадью, я вдруг услышал приглушенные, непрекращающиеся всхлипы. Оглянувшись, я увидел, что на тротуаре, прислонившись спиной к стене дома, сидит маленький мальчик, явно крестьянский сын — он тихо, но горько плакал. Он всхлипывал размеренно, негромко, без остановки, не так, как захлебываются рыданиями дети, когда упадут или поссорятся, но, казалось, он готов выплакать все свое маленькое сердечко. Мальчик не пытался привлечь внимание, да и сам не обращал внимания ни на меня, ни на кого-либо еще. Погруженный в свое горе, он не замечал ничего вокруг. Я остановился и спросил его, что случилось. Он ответил, что отец отправил его в город что-то купить (что именно, я уже не помню) и дал денег, но эти деньги у него украли. Сумма была совсем небольшая, но теперь он боится возвращаться домой. Я тут же дал мальчику денег; он встал, вытер слезы и перекрестился, а затем, не говоря ни слова, пошел домой. Он поблагодарил Бога, говорить спасибо кому-то еще было незачем. И когда он крестился, на его лице было выражение такой искренней благодарности, которую мне никогда не доводилось видеть у кого-либо другого, но мне он не сказал ничего. Да и зачем? Это Бог, а не я, пришел ему на помощь: вы же не благодарите скрипку после концерта за красоту мелодии.