Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 11)
Хотите верьте, хотите нет, но я в качестве ответа на этот вопрос повторю тот демократический тезис, который, как я знаю, многим не по вкусу, — большинство всегда право. А значит крестьяне, не зная этого четко, смутно осознавали или «нутром чуяли», что единственным непосредственным результатом такого захвата будет повальная анархия: присущий им здравый смысл подсознательно подсказал, что настаивать следует на частичной продаже земли, арендуемой у помещиков, и пока удовлетвориться этим предварительным шагом. Конечно, они не смогли бы так четко объяснить суть дела, но именно этим, по всей вероятности, и объясняется их поведение.
Повторю еще раз, чтобы читатель не думал, будто я навязываю ему свои фантазии или идеалистические теории: отдельный крестьянин зачастую действительно бывает упрямым, ленивым и отсталым, и все крестьяне нуждаются не только в обучении новым сельскохозяйственным методам, но и в общем, всестороннем образовании.
Отдельный крестьянин не изложит вам теорию наименьшего из двух зол. Он скорее всего будет отстаивать свои отсталые методы, говоря, что они наилучшие, или что мужики использовали их всегда, с незапамятных времен.
И все же, несмотря на это, те привычки крестьян, что стали результатом накопленного опыта, имеют, если приглядеться, прочную основу в виде здравого смысла — пусть даже отдельный крестьянин этого не осознает. Заложенные в незапамятные времена народные традиции и обычаи, сохраненная и накопленная мудрость крестьянства (древо, листьями которого служит бесчисленное множество русских пословиц и поговорок), в соответствии с которыми оно совокупно действует, рано или поздно будут признаны разумными и верными, хотя отдельный средний крестьянин, возможно, не в состоянии назвать причину, из-за которой он поступает по велению этой мудрости, доставшейся ему в наследство. Более того, вполне вероятно, что он не только не способен определить эту мудрость, но и сам не сознает ее. Тем не менее, как член сообщества, к которому он принадлежит, крестьянин будет по обстоятельствам применять унаследованную от предков мудрость, выражать ее своими повседневными поступками, и его отдельный голос вольется в тот общий хор, который мы порой считаем гласом Божьим.
Глава III
Дворянство
Переводить слово «дворянство» на английский как nobility (благородное сословие, аристократия) было бы ошибкой. Точного эквивалента этого слова в нашем языке нет. Ему соответствует лишь французское словосочетание noblesse de cour.
Русское понятие «дворянин», которое мы переводим, за неимением лучшего варианта, как noble (благородный), обозначает человека, привязанного ко Двору, и буквально его можно было бы передать словом courtier (придворный), но «придворный» имеет совсем иной смысл. Российский дворянин — это слуга Двора, которому служба государству дает право на наследуемый титул. Человек, продвинувшийся до определенной ступени («чина») на военной или государственной службе, по праву получает дворянство.
Более того, доступ на государственную службу был открыт каждому, кто успешно сдал аттестационный экзамен по окончании школы. В течение всего XVIII века и в начале XIX — со времен Петра Великого и до конца царствования Александра I, каждый армейский офицер или гражданский служащий, имеющий эквивалентный чин, по факту становился дворянином. В армии низший офицерский чин — звание прапорщика — давал право на дворянство{3}.
Позднее, в 1822, 1845 и 1855 годах, ранг, дававший потомственное дворянство, повышался.
Конкретным результатом всего этого стала: а) гигантская численность дворянского сословия (в европейской части России потомственных дворян насчитывается до 600 000) и б) полное отсутствие сходства между подобным дворянством и аристократией.
Это не значит, что в России нет потомков древних родов. Такие роды существуют, и по древности, пожалуй, превосходят любые аристократические семьи Европы. Более того, некоторые имена и семьи выделяются на фоне окружающей безвестности — одни знамениты своей родословной, уходящей в полулегендарную древность, как имена героев саг и мифов, другие же — выдающимися заслугами в не столь давние времена. Русская история «сияет именами, оставшимися в памяти людской» — некоторые из них известны так же, как имена рыцарей Круглого стола и героев «Песни о Нибелунгах», иные же, скажем, как имя герцога Веллингтона.
Титулы здесь к делу не относятся: в этой немногочисленной «когорте славных» некоторые семьи получили их недавно, а некоторые, с почти невероятно давней родословной и известностью, титулов вообще не имеют.
Подавляющее большинство дворян — за исключением представителей побочных ветвей царской семьи — не имеет ни титулов, ни каких-либо внешних отличий от общей массы дворянского сословия.
Издревле Россия представляла собой скопище небольших княжеств (где правили побочные потомки одного князя), собранных под властью Киева, а затем поглощенных Московским княжеством, которое со временем превратилось сначала в Великое княжество, а затем и в царство. Когда Москва поглотила все небольшие княжества, князья лишились своих вотчин, но сохранили титулы. Таким образом, «князь» — единственный по-настоящему самобытный титул, существующий в России.
Титулы графа и барона позаимствованы из Западной Европы. В русском языке нет эквивалентов словам «граф» или «барон», поэтому сохраняются их немецкие названия. Такие титулы носит небольшое число семей: они либо приобретены недавно — пожалованы монархом за особые заслуги, либо принадлежат дворянам иностранного происхождения.
Примерно две трети княжеских фамилий — потомки правителей Древней Руси, а около сорока из них ведут свой род от Рюрика — самого первого из них. Среди этих последних — Долгорукие, Барятинские, Оболенские, Горчаковы, Хованские, Голицыны, Трубецкие.
В том, что касается родовитости и древности, эти семьи не уступят никому в Европе, но несмотря на существование этих древних фамилий с бесчисленным множеством ветвей (например, Голицыных мужского и женского пола насчитывается около трехсот-четырехсот), такого понятия, как аристократическая политическая элита, в России нет.
Одна из причин такого положения дел связана с демократической системой, преобладающей во всех русских семьях — хоть княжеских, хоть крестьянских: имущество делится поровну между всеми членами семьи. А поскольку в процессе этого дробления каждый член семьи наследует еще и титул, порой получается так, что он оказывается единственной собственностью, которую получает потомок знаменитого рода.
Можно было бы предположить, что из-за этого постоянного раздела имущества крупных поместий в России вообще не должно остаться. И вероятно, так бы и случилось, если бы не огромные размеры страны, постоянное освоение и заселение новых территорий, что ведет к росту стоимости земли.
Более того, имущество делится только между членами семьи мужского пола. Дочерям достается лишь четырнадцатая часть отцовского наследства; они получают приданое и порой ничего более{4}.
Кроме того, в России, как и везде, существует то, что французы называют un aristocratic mondaine (светское общество). Но даже здесь кастового духа меньше, чем в других европейских странах. Определить состав и пределы этого общества в России невозможно, как невозможно определить границы такого общества в любой стране. Оно может не иметь ничего общего с правящим классом или с основной массой дворянства и даже со знаменитыми фамилиями и заслугами: его отличительная черта — не богатство и титулы, а общность воспитания и культуры. Так, в Петербурге существует erste Gesellschaft (высший свет): все в этом кругу непременно говорят по-французски, а очень часто и по-английски, одно время они даже знали французский лучше, чем родной язык. Впрочем, представители молодого поколения в этом классе хорошо владеют русским.
Итак, если иметь в виду русское дворянство в целом, как класс — а это необычайно многочисленный класс, — английскому читателю следует выбросить из головы все представления о той аристократии, что существовала в Англии, во Франции, в Германии, Испании и Италии, и усвоить следующие факты:
1. Дворянин в России — это слуга государства.
2. На государственную службу может поступить любой, кто выдержал соответствующий экзамен.
3. Достигнув определенного ранга на государственной службе, человек получает право на потомственное дворянство.
4. В России нет политической аристократии.
5. До 1861 года в России только дворяне имели право владеть землей.
6. В России не существует такого понятия, как территориальная аристократия.
Но если до самого 1861 года только дворяне обладали правом собственности на землю в России, как получилось, что там нет территориальной аристократии? И почему, если в настоящее время в России живет бесчисленное множество потомков древних княжеских семей, там не существует политической аристократии?
Ответ на эти два вопроса следует искать в прошлом страны, и, если не вдаваться в сложные исторические изыскания, корни этой ситуации выявить достаточно легко.
На заре своей истории, задолго до татарского нашествия и еще до завоевания Англии норманнами, Россия была разделена на княжества, которыми правили князья. У каждого князя имелся отряд приверженцев, составлявших нечто вроде его личного вооруженного ополчения. Это ополчение называлось дружиной. Дружин ники были лично свободными людьми. Они могли служить кому захотят и переходить на службу от одного князя к другому. Из этого класса вооруженных слуг выросли бояре — они также служили князьям добровольно и могли выбирать себе сюзерена. Естественно, они были склонны выбирать самого богатого и могущественного князя, а потому стекались ко двору князя Московского. Так более мелкие княжества лишались ресурсов и военной силы, и Великое княжество Московское постепенно поглощало их одно за другим. А когда Москва превратилась в главное и преобладающее королевство в России, бояре стали служить Московскому царю. Но они не служили монарху бесплатно: за свою службу они получали землю. Первоначально княжеские слуги вознаграждались за службу земельными наделами, переходившими от отца к сыну, и деньгами, а также доходами, получаемыми на определенных государственных постах («кормлением»). Если бы бояре по-прежнему обладали наследуемыми землями, и ничем, кроме этих вотчин, они могли бы превратиться в касту территориальных аристократов. На деле же, по мере того, как территория России увеличилась, когда к Москве была присоединена Северная Русь, единственными новыми источниками капитала стали гигантские новые земли, принадлежавшие Московскому царю. С тех пор царь, вместо наделения бояр за службу наследуемыми вотчинами, предоставлял им на новообретенных территориях наделы на временной основе. Теоретически эти наделы должны были принадлежать царскому слуге, пока — и только пока — он служит, но на практике владельцы обычно получали их пожизненно. Такие земли назывались поместьями, а их владельцы помещиками: со временем словом «помещик» в просторечии стали обозначать любого землевладельца, и эта практика сохранилась до сегодняшнего дня.