Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 23)
Пока же человек с улицы, несомненно, знает о существовании этого недовольства, а во многих случаях и во многих районах страны — и сам крайне недоволен. Гадать о том, какие размеры примет это недовольство, каковы будут его последствия в ближайшем или отдаленном будущем, — пустое занятие. На этот вопрос ответит само будущее. Но в конечном итоге, думаю, можно с полным основанием утверждать, что торжество политической свободы в России будет зависеть не от динамита и самопожертвования революционеров, каким бы пылким и героическим оно ни было, и не от действий государственных мужей, даже самых дальновидных и мудрых, а от воли и желания среднего человека. В тот день, когда средний человек по-настоящему возжелает политической свободы, он ее получит. Пока единственное, чего он хочет и чего добился, — это личная свобода, свобода мысли, liberte des moeurs (свобода нравов). Чтобы добиться политической свободы, ему, несомненно, придется пожертвовать частью той имеющейся у него сейчас неограниченной возможности делать все, что он захочет, в плане личного поведения, поскольку политическая свобода требует самодисциплины, или по крайней мере некоторой самодисциплины. Пойдет ли типичный русский на такую жертву? Это зависит от того, насколько он научится дорожить политической жизнью и политической свободой, или насколько долго им будет владеть равнодушие, а также от будущей политики и качества администрации — как местной, так и центральной. Но в конечном итоге вопрос, увенчаются ли успехом любые усилия по обретению политической свободы, зависит от неизвестной пока величины — подрастающего поколения. Впрочем, какие бы новые, невиданные плоды ни взрастило будущее поколение, одно можно сказать с уверенностью — никаких жизненно важных перемен в России не произойдет без сознательного или неосознанного сотрудничества среднего человека.
Глава VII
Свободные профессии
В России представителей свободных профессий — юристов, врачей, профессоров, литераторов, агрономов, статистиков, учителей, журналистов — относят, как правило, к одной общей категории, которая называется «интеллигенция». Это понятие весьма растяжимо, и — я это знаю по собственному опыту — его употребление может привести к серьезнейшим недоразумениям. Причина в том, что порой это слово употребляется в широком смысле, порой — в узком, а иногда — в самом узком. Иными словами, интеллигенцией русские иногда называют всех, кто умеет читать и писать, всех, кто получил определенное образование. Таков самый широкий смысл этого понятия, и в этом смысле оно охватывает весь средний класс, выходцами из которого являются девять десятых чиновников и других государственных служащих.
Но чаще всего русские называют интеллигенцией представителей свободных профессий, не включая в него чиновников.
Мало того, некоторые употребляют слово «интеллигенция» в самом узком значении, обозначая им не определенный слой населения, а образ мысли, как мы употребляем выражение «дух инакомыслия»: и в этом смысле интеллигент может принадлежать к любому классу общества, как в Англии либерал, нонконформист или вегетарианец может быть выходцем из любого класса. И именно это, самое узкое понимание слова «интеллигенция», ведет к недоразумениям. Дело в том, что если вы описываете или обозначаете характеристики интеллигенции в этом узком смысле, вы рискуете наделить весь российский средний класс чертами, которые ему не свойственны — так же, как в Англии словом «нонконформисты» обозначалось не только соответствующее течение в протестантизме, но и весь наш средний класс.
Поэтому, прежде чем идти дальше, стоит полностью разъяснить мою позицию. В этой главе понятием «интеллигенция» я буду обозначать, во-первых, представителей свободных профессий — юристов, врачей, литераторов, университетских преподавателей и школьных учителей, студентов, журналистов, статистиков и агрономов, — то есть образованный средний класс, людей умственного труда, интеллектуалов; и, во-вторых, полуобразованных людей, «полуинтеллектуалов».
В настоящее время в российской жизни интеллектуалы играют весьма интересную и весьма важную роль. В политике их основная часть представлена партией конституционных демократов — сокращенно «кадетов», сыгравшей значительную роль в революционном движении. Редакторами основной массы газет — как в провинции, так и в Москве и Петербурге — за исключением некоторых органов печати консервативной или реакционной направленности, являются представители интеллектуального слоя интеллигенции, а их простые сотрудники — те, кто непосредственно делает газету, — вербуются из полуинтеллектуального слоя интеллигенции. Именно интеллигенция в ходе борьбы за свободу обеспечивала «рядовой состав» той армии, чьими командирами и «рупорами» были земские собрания.
Как отмечает мистер Стивен Грэхем[77] — один из самых знающих нынешних наблюдателей за современной российской жизнью, существует мыслящая часть интеллигенции (он ее называет высшей интеллигенцией), в которую входит огромное число образованных и культурных людей, и наряду с ней — недавно возникшая буржуазия, тоже называющая себя интеллигенцией: низший средний класс, на долю которого приходится до пятидесяти процентов детей, рождающихся сегодня в крупных городах. Мистер Грэхем называет этот слой низшей интеллигенцией и отзывается о нем весьма резко, упрекая в меркантильности и цинизме.
В связи с этим я предлагаю разделить средний класс на две категории — образованных и полуобразованных людей.
Со времен революционного движения интеллигенция в целом часто подвергается поношению, причем не только со стороны своих врагов, но и из собственных рядов. Впервые за свою сравнительно короткую историю — если мы оставим за скобками косвенную критику — она стала объектом яростной и систематической критики изнутри. Причина здесь вот в чем: многие российские мыслители убеждены, что период революционного движения и работа первой и второй Думы показали: в политическом плане русская интеллигенция незрела, неопытна, не подходит для роли политического авангарда, не обладает государственной мудростью, неспособна возглавить народное движение, а ее идеи и настроения оторваны от народной почвы. Некоторые из этих критиков заходят еще дальше, объясняя неспособность интеллигенции как класса воздействовать на массы русского народа ее равнодушным отношением к религии.
«Дело в том, — пишет господин Булгаков[78] в номере Russian Review за ноябрь 1912 года, — что образованное и особенно полуобразованное русское общество в лице своих типичных представителей почти без исключения безбожно, или, говоря точнее, равнодушно к религии. Крайне поверхностный религиозный индифферентизм, находящий наиболее естественное выражение в атеизме, встречается у русской интеллигенции повсеместно, во всех ее кругах. Различные политические течения и партии в среде интеллигенции ведут горячие споры о всяческих догмах социологического и политического катехизиса, но они не обсуждают существование или несуществование Бога или те либо иные религиозные верования. Здесь нет никаких вопросов, ибо считается очевидным, что образованный человек разговоров о религии вести не может, поскольку религия несовместима с просвещенностью». Далее он отмечает, что еще в юном возрасте «интеллигент» усваивает догму, будто наука раз и навсегда покончила с религией, и в большинстве случаев он всю свою жизнь не пытается ее пересмотреть. «В отношении религии русская интеллигенция проявляет своего рода умственную неполноценность: в среднем она стоит не выше, а ниже религиозных идей, ибо никогда по-настоящему их не прочувствовала».
А раз так, продолжают критики интеллигенции, то из-за «этой безрелигиозности она обречена оставаться оторванной от народа, ибо если она расходится с народом в том, что для народа наиболее свято, как она может сблизиться с ним в чем-либо еще?»
В этой критике и этих упреках нет ничего нового: в прошлом то же самое отмечали почти все, кто наблюдал за русской жизнью извне. Новизна заключается в источнике критики — она звучит изнутри, из рядов самой интеллигенции, и это означает, что в некоторых кругах созрела реакция — а точнее, бунт против этого преобладающего материализма и поверхностного индифферентизма.
Эти вопросы чрезвычайно интересуют русского читателя. Английскому же читателю, вероятно, не имеющему ни малейшего представления о характере обычного русского интеллигента, они, пожалуй, менее интересны.
Опять же, эти критики, которые пишут для русской аудитории или для англичан, более или менее знакомых с жизнью России, не обязаны оговаривать свои суждения упоминаниями о благородных качествах и заслугах интеллигенции, поскольку они знают: читатели о них хорошо осведомлены и изначально их учитывают.
Но поскольку английскому читателю черты интеллигентов — как хорошие, так и дурные — неизвестны, пространные рассуждения об их недостатках, адресованные тем, кто ничего не знает ни об общей атмосфере, ни об основных качествах этих людей, могут создать о них неверное представление.
Во-первых, интеллигенты — это русские. Данный факт, как это ни странно, их оппоненты упускают из вида, говоря об интеллигентах так, будто те слеплены из совсем другого теста, чем остальной русский народ. И если это происходит в отношении интеллигенции, то еще в большей степени относится к чиновничеству. Писатели, особенно англичане, говорят о российских чиновниках так, будто они тоже сделаны из другого материала — словно это особая раса, не имеющая ничего общего с русским народом. Но это не так! Интеллигенты и чиновники — русские, и, будучи русскими, обладают определенными качествами и определенными изъянами, которые, вероятно, свойственны всей этой нации, представляют собой естественное следствие русского темперамента. Чем они отличаются от классов, стоящих выше и ниже их, — так это образованием, а точнее, тем воздействием, что образование на них оказало. Болезнь одна и та же — различие в том, как она переносится.