Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 25)

Об этом говорили и люди более выдающиеся, чем те, кого я только что перечислил, — Достоевский, Тютчев, Соловьев[86], - но эти гении тоже не достучались до сердец полуобразованных русских. Они по-прежнему пребывают на том же уровне, что и упомянутый мною студент Оксфорда, читающий Евангелие как «обычную книгу».

Но оставим полуобразованных и вернемся к по-настоящему образованным людям. Наверно, не стоит и упоминать, что Россия богата людьми, знаменитыми по всей Европе, которые служили и служат благородному делу развития науки во многих областях, и особенно в медицине. Но английскому читателю, пожалуй, менее известен тот факт, что среди русских врачей вы обнаружите не только целый ряд имен с высокой репутацией в Европе, но и практически повсеместно высокий уровень компетентности, знаний и способностей. Где угодно в России, даже в «медвежьих углах», вы непременно найдете не только высококвалифицированного, но и высококультурного земского врача. Более того, жизнь этих врачей полна тяжелейших лишений и высочайшего самопожертвования: они в любую погоду ездят к больным за десятки верст, ведут неравную борьбу против сурового климата, нищеты и отсталости большинства народа, а зачастую вынуждены сражаться с эпидемиями — тифа, холеры и даже чумы.

В том, что касается общения, типичный представитель российского среднего класса привлекателен, экспансивен, уживчив. Он полностью лишен лицемерия, не испорчен снобизмом и претенциозностью. Он дружелюбен, доброжелателен, гостеприимен, и — если не страдает приступом ипохондрии — бывает душой компании. И еще он очень любит подискутировать. Англичанина, живущего в русской семье, как правило, поражают долгие, часто за полночь, беседы — обычно о политике или абстрактных предметах. Времени здесь не замечают. Если эти люди желают играть в карты всю ночь, они и просидят до утра за ломберным столом, и не остановятся потому, что «пора уже ложиться спать».

Если сравнивать черты образованного среднего класса в России и Англии, главные различия между ними, конечно, совпадают с различиями английской и русской натуры в целом. Российский средний класс, если брать его обычных представителей, не только лучше образован, но и отличается большей широтой взглядов, менее провинциален, менее претенциозен, куда более общителен и менее самодоволен, а лицемерия в нем нет ни на грош. Кроме того, он, осмелюсь заметить, отличается меньшей самодисциплиной, и меня часто поражало, что интеллигенты, яростнее и резче всего осуждающие произвол и безответственный деспотизм властей, сами, оказавшись во главе какого-нибудь комитета, своим деспотизмом и самодурством дадут сто очков вперед самому деспотичному чиновнику. Но такова, пожалуй, закономерная логика человеческой природы.

Средний русский, бесспорно, менее самодоволен, чем средний англичанин; впрочем, в некоторых отношениях он порой бывает доволен собой — но совершенно по-другому.

У русского интеллигента вы редко встретите самовосхваление. Напротив, интеллигенты куда чаще сравнивают себя с ближними не в свою пользу. Но эта нотка самоуничижения иногда соседствует с проявлениями гордыни и тщеславия — порой простительными, порой нет. Один из примеров тому я недавно нашел в крупной российской газете — «Русском слове»^{13}.

В статье об английской жизни и англичанах автор делает ряд интересных положительных и критических замечаний, сравнивает две наши страны, а затем, после спорного утверждения о том, что, по его мнению, сегодня лишь Англия и Россия играют существенную роль на арене истории, отмечает: «Но какая же пропасть нас разделяет! Насколько же мы умнее, талантливее, терпимее, искреннее!» Англичанину или русскому трудно определить, прав он или не прав. Они в данном случае — не лучшие судьи. Тем не менее осмелюсь высказать свое личное мнение: в том, что касается среднего уровня, этот автор, пожалуй, прав. С другой стороны, у меня сложилось впечатление, — вполне возможно, ложное — что в России эта широта взглядов, талант, ум и искренность распределяются более или менее одинаково и равномерно по всему социальному слою, создавая некий высокий уровень и стандарт общего интеллектуального развития. В то же время в Англии, где не существует такого высокого стандарта, вы можете столкнуться с безднами и пропастями самодовольного невежества и узколобой тупости, но, с другой стороны, вам встретятся вершины и головокружительные взлеты оригинальности, творческой фантазии, а порой и гения. В Англии, где общий уровень интеллектуальности неизмеримо ниже, исключения более примечательны, и не только потому, что они — исключения, но и сами по себе. Мою мысль наглядно иллюстрирует современная литература. В России средний уровень читающей публики, в том числе читателей художественной литературы, гораздо выше, чем в Англии, и средний уровень ее литературной «пищи» тоже: средний русский роман или рассказ никогда не опустится до того уровня глупости, который вы находите в подавляющем большинстве английских журналов. С другой стороны, в современной английской литературе больше знаменитых имен, больше писателей, чья слава преодолела границы их собственной страны. К примеру, если допустить, что Горький и Киплинг относятся к прошлому поколению, в российской литературе не найдется писателей нынешнего поколения, сравнимых по силе воображения с Г. Дж. Уэллсом, или по оригинальности с Дж. К. Честертоном. Нет в ней и современного реалистического романа такого же уровня, как «Повесть о старых женщинах» Арнольда Беннета.

Интеллектуальный уровень русского театра намного выше, чем у английского, и русские театралы несравнимо больше развиты интеллектуально, чем наши. Тем не менее у русских нет драматурга, чьи пьесы (за исключением одной пьесы Горького) ставились бы по всей Европе, как произведения Бернарда Шоу. Обычный русский интеллектуал может с пренебрежением относиться к философии и драматургии Бернарда Шоу — кстати, автор статьи, которую я только что цитировал, в качестве примера низкого уровня театрального искусства в Англии приводит тот факт, что Бернард Шоу, чье творчество, по его словам, в России расценивается как «вчерашний день», считается первым из английских драматургов. Но уверен ли этот русский, что он полностью понимает все тонкости юмора Шоу? К тому же, что бы он ни говорил, пьесы Бернарда Шоу ставятся по всей Европе, да и в России тоже, и французы называют его современным Мольером, а в современной России нет драматурга, который мог бы похвастаться столь многочисленной зрительской аудиторией и таким же широким признанием в Европе.

Автор статьи, на которую я ссылаюсь, утверждает: русские и англичане похожи тем, что у них два лица. Давая обобщенную характеристику народа, а особенно русского и английского, всегда следует помнить, что здесь существует элемент парадокса и противоречий. В том, что касается английского народа, этот журналист отмечает, что в Англии вы сталкиваетесь с контрастами, а английский характер имеет двойственную природу, но, говоря о наивности англичан, их буйной веселости, контрастирующей с элементами серьезности во многих аспектах английской жизни, он, похоже, не разглядел в нас такое качество, как воображение. «Думаю, мы народ творческий, — пишет мистер Уэллс об англичанах в Индии, — с воображением одновременно гигантским, героическим и застенчивым; в то же время мы — до странности сдержанный и дисциплинированный народ, который никому пока не удавалось покорить или подчинить… В этом видна явная противоречивость, но как иначе передать парадоксальность английского характера и тот факт, что горстка молчаливых снобов, не отличающихся явным умом и отличающихся явной необразованностью, удерживает царства, народы и расы, три сотни миллионов человек, в состоянии пусть беспокойного, бурлящего, но мира?»

Вот что бы я ответил этому русскому журналисту: «Да, это правда, наверно, это правда, что вы намного умнее, намного талантливее, что вы мыслите намного шире и менее лицемерны, чем мы». А затем я бы попросил его прочесть еще один пассаж мистера Уэллса, касающийся английского чиновничества в Индии: «Это самые обычные, необычайно опрятно одетые люди — они живут просто, мыслят просто, говорят только о спорте да пересказывают сплетни, а в редкие минуты отдыха предаются сентиментальности и веселью, столь же примитивному, как бренчание банджо». Среди таких типов, пишет он, «мной овладевает безнадежное отвращение. А затем в чьей-то работе, в каком-то гигантском ирригационном проекте, в некоем проявлении стратегической дальновидности, простом, зорком постижении глубинной сути, я обнаруживаю результат, словно кто-то вынул из насквозь проржавевших ножен горящий пламенем клинок».

Русский автор забыл об этом пламени или никогда его не видел, чему, впрочем, не стоит удивляться — ведь оно незаметно для случайного наблюдателя. Но русский характер ощущает его жар, выраженный в словах и образах гениальных английских писателей прошлого и настоящего. Это пламя наложило свой отпечаток на русскую литературу.

Могу представить себе, как какой-нибудь русский думает и рассуждает о России — скажем, о ее отдаленных провинциях — примерно в том же духе, как Уэллс рассуждает о британцах в Индии. Представляю, как он говорит: «Я вновь и вновь оказываюсь в узком кругу мелких русских чиновников, ленивых, поверхностных, деспотичных в своем пренебрежении к другим, безалаберных, неаккуратных, кичащихся своей „образованностью“ людей — они живут шумно, мыслят шумно, говорят лишь о дешевой философии да пересказывают сплетни, а в нередкие минуты отдыха предаются пьянству, картам и сумасбродству, столь же отталкивающему, как звук механического пианино, и мною овладевает безнадежное отвращение. А затем в чьих-то словах, во внезапной ослепительной вспышке искренности, в том, как кто-то раскроет передо мной душу, в каком-то человеколюбивом поступке, в проявлениях сочувствия и понимания, простом, зорком постижении божественного я вижу результат, словно в груде заплесневелых отбросов, гниющих сорняков и бутылочных осколков натыкаюсь на жестянку, и, открыв ее, обнаруживаю, что она полна миррой и драгоценными благовониями с божественным ароматом». А затем он, наверно, добавит: «Думаю, мы великодушный народ, с человеколюбием одновременно щедрым, широким и глубоким. Но в то же время мы грубый, упрямый и недисциплинированный народ, пока не обретший ни социальной независимости, ни политической свободы. И это прямые противоречия». Одно могу сказать с уверенностью: любые обобщенные характеристики народов должны включать прямые противоречия и особенно обобщения, касающиеся русских из любых классов: ведь вся история России, словно сказка, основывается на величайшем парадоксе — а именно выживании слабейшего и триумфе «Иванушки-дурачка». Сила дурачка в том, что в его глупости есть нечто божественное, и это позволяет ему перехитрить умнейших из умных.