Морин Гу – Встретимся в полночь (страница 20)

Я была удивлена такой внезапной сменой темы. Джек все время казался таким уверенным в себе. Невозмутимым. Но я поняла, о чем он.

– Поначалу было сложно. Над моим акцентом смеялись.

Я вспомнила корейских девушек, сбивавшихся в общежитии в группы, то, как меня и Каролину, девушку с Филиппин, избегали, и заставили этим нас дружить, хотя у нас не было ничего общего, и, на самом деле, мы действовали друг другу на нервы.

– А твой корейский действительно хорош теперь? – Джек перепрыгнул ступеньки, чтобы не наступить на выброшенную салфетку.

Я обошла валяющуюся бумажку.

– Да. Как только попадаешь сюда, словно… родной язык набирает силу.

Он рассмеялся.

– Это приятно? Хорошо говорить по-корейски?

– Хм. Полагаю, да? Ты ведь вырос с кучей других азиатских детей, так? – спросила я.

Он кивнул.

– Да. Как и половина моей школы.

– Я тоже, – сказала я, сосредоточенно кусая губу. – Значит, я чувствовала себя кореянкой? Типа, это мои корни и у меня нет проблем с самоидентификацией. Но когда я попала в Корею и почувствовала себя… чужой или вроде того. Мне сразу стало очень стыдно, что я не особо хорошо говорю по-корейски.

– Как будто тебя плохо воспитывали или что-то в этом роде? – спросил он.

– Да! – я указала на него пальцем. – Именно!

Джек покачал головой.

– Моя семья переехала в Корею в прошлом году, и когда один раз моя сестра не смогла что-то объяснить таксисту по-корейски, он начал вроде как ругать моих родителей. Мол, они бы могли лучше исполнять свой долг.

Я открыла рот от удивления.

– Вау. Как грубо.

– Правда же? – Джек сунул руки в карманы, шагая рядом со мной. Наши локти соприкасались при ходьбе. – Как бы там ни было. Моя мама, конечно, устроила ему разнос, но мне все равно было немного стыдно. Словно я был плохим корейцем.

Я коротко рассмеялась.

– Стыд, который испытывают все корейские дети. Вина – величайший мотиватор.

Он улыбнулся.

– Это точно. Я всегда чувствую себя… виноватым за то, что хочу того, чего хочу.

– А чего ты хочешь? – спросила я, пристально посмотрев на него. Мне было так любопытно, потому что, порой, вина за желание освободиться от обязанностей звезды K-Pop была настолько сильной, что душила меня.

– Я хочу… не знаю, – он говорил тихо и смотрел под ноги.

– Давай, скажи, – сказала я, подтолкнув его бедром.

Он не сразу ответил.

– Я не хочу того, что хотят для меня родители. И кроме того… я еще не уверен.

Хм. Как ни странно, я не знала, каково это. Я знала, чего хочу, с шести лет. Я не понимала, что сказать. Но через несколько секунд наконец ответила:

– Я знаю, каково это, когда на тебя возлагают ожидания. – Не родительские ожидания, но об этом ему знать не нужно.

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как что-то заискрилось между нами. Не флирт или что-то в этом роде – какая-то связь. Я никогда не обсуждала ни с кем ничего подобного. Детство корейца в Америке. Никто в Корее не понимал по-настоящему эти мои переживания.

И было приятно, что мне не нужно врать. Странным образом, назвавшись Ферн, я могла стать настоящей собой.

Глава двадцатая

Джек

Лаки оказалась искусной лгуньей.

Вот в чем особенность искусной лжи: ты не рискуешь увязнуть в деталях, усложняя все, а выборочно рассказываешь правду.

И тогда, рассказывая что-либо, ты говоришь искренне. Как Лаки.

Мы шли по Hollywood Road, оживленной магистрали, которая вела нас из Сёньваня обратно в центр, где мы встретились прошлой ночью.

У стены из шлакоблоков рос древний баньян, его корни змеились по крошащемуся бетону вплоть до тротуара. Лаки протянула руку и дотронулась до жилистых воздушных корней, тянущихся от ветвей к земле.

Я сделал быстрый снимок со спины.

Фото из обувного получились великолепными – Лаки, склонившаяся завязать шнурки, с задумчивым выражением лица разглядывает в зеркале свои кроссовки – небольшой комфорт в полной ограничений жизни. О, вот это отлично.

Мой телефон зажужжал. Тревор, наконец, получил мое сообщение и написал ответ: «Ты серьезно? Мне намекнули, что Лаки пропала прошлой ночью».

Я улыбнулся и написал: «Она была со мной». Я знал, что это звучит скользко и вводит в заблуждение, но для кого-то вроде Тревора это было словно валерьянка для кошек. Он тут же ответил: «Если это правда, для тебя это может изменить все. Сделай это, сделай эту историю».

Да. Да.

Лаки впереди остановилась и принюхалась.

– Это что?

Воздух был пропитан благовониями.

– О, смотри, тут храм Маньмоу.

Мы прошли вперед, к открытым воротам и двум старинным одноэтажным зданиям внутри небольшого бетонного дворика. Он был забит туристами, покупавшими пачки ароматических палочек и поджигавших их у алтарей, наполняя дымом весь квартал.

Когда я только переехал в Гонконг, меня поразил неуместный образ этого старого буддийского храма прямо на оживленном перекрестке, в нескольких футах от улицы, полной машин, хипстеров и старух. Теперь я по десять раз на дню проходил мимо и почти не замечал его. Просто здание девятнадцатого века, окутанное дымком, вот и все.

Лаки смотрела на меня с полсекунды, потом скользнула внутрь и пошла к киоскам с пучками благовоний.

Я последовал за ней, шум улицы стал глуше, сменился более мягкими и тихими звуками: чиркающих спичек, шарканьем ног по каменному полу, тихими щелчками фотоаппаратов. Тут было полно туристов, а воздух казался густым от дыма благовоний.

Лаки наблюдала, как пожилая женщина зажигает толстую связку благовоний. Ее тонкие руки крепко сжимали палочки, которые она втыкала в большую золотую урну, наполненную пеплом. Когда благовония были должным образом расставлены, женщина прижала руки к груди и уставилась в пламя, и закрыла глаза – ее веки были тонкими как бумага и почти прозрачными.

– О чем будешь молиться? – тихо спросил я, бочком подходя к Лаки. Мой телефон был готов запечатлеть это, чем бы оно ни было.

Не сводя взгляда со старушки, Лаки обдумала это секунду.

– На самом деле, я не молюсь. Я проявляю уважение к другим культурам, – прошептала она.

– То есть, ты не религиозна.

Она бросила на меня взгляд.

– Не-а.

– Даже несмотря на то, что поешь в церковном хоре?

Минута прошла, пока мы оба пялились на старушку, ложь витала меж нами. Наконец она ответила:

– Когда-то я была религиозна. Так я попала в церковный хор. Но сейчас я делаю это больше для того, чтобы петь.

Я кивнул.

– Понял.

Старушка ушла, и Лаки тоже зажгла пучок благовоний – держа горящую спичку над кончиками палочек, умело передавала им огонь, так, что пламя не касалось кончиков ее пальцев.

– Ну, а если бы ты все же молилась, то о чем? – спросил я.