Мори Сан – Черная канарейка (страница 2)

Я подняла голову и посмотрела в его черные глаза.

Он накрыл мои губы своими – жадно, глубоко, и я впервые ощутила вкус демона: горечь, старое вино, пепел и что-то сладкое, тягучее, от чего закружилась голова. Когда он оторвался от меня, комната плыла перед глазами, а в груди, там, где сердце, разливался холод.

– Это только начало, – прошептал он, касаясь губами моей шеи. – Ты еще почувствуешь, как сладко умирает твоя светлая часть.

Вокруг нас затрещали свечи, и черный воск потек быстрее, застывая на полу причудливыми лужами, в которых умирал остаток огня. Ритуал был завершен. Союз заключен.

Я очнулась на полу, на своем коврике, среди оплывших свечей. Голая и замерзшая.

– Ты будешь вечно моим, – прошептала я, пробуя эти слова на губах, но сейчас они казались пафосными и чужими. Демон исчез. Драмир, – мысленно поправилась я.

Босыми ногами я прошлепала к шкафу, натянула махровый халат, порылась в недрах полки и выудила теплые носки. Потом – на кухню, ставить кофе. Надеюсь, все эти усилия хоть немного согреют меня изнутри.

Я забралась на стул с ногами, свернувшись в клубок, лишь бы не касаться ледяного пола. Этот дом достался мне от матери, и осень выстудила его окончательно. Я не заморачивалась с печным отоплением – грелась простеньким заклинанием, а иногда разводила камин, смотря по настроению. Но сейчас сил не осталось ни на магию, ни на дрова. Я была высосана досуха.

Вкус кофе привычно мешался с горечью шоколада, не давая забыть. Мой брат всегда был рядом.

– Ну рассказывай, – раздалось вдруг за спиной. Совсем близко. – Кого будем ловить, пытать и убивать?

Я подпрыгнула и заметалась взглядом по сторонам. Моя любимая кружка – красная, с черной канарейкой, бабушкин подарок – грохнулась на пол и разлетелась вдребезги.

– Не вертись, я в тени. Ты слышишь меня, но видеть не можешь.

Кофе пролился на пол, растекаясь темной лужей среди осколков, а я все сидела на стуле, поджав босые ноги, и смотрела в ту сторону. Бабушка ворчала бы, что битую посуду нельзя оставлять – в нее въедается злоба. Поэтому осколки нельзя брать руками. Но сил подниматься не было. Вместо этого я просто пялилась в одну точку, прокручивая в голове его слова: суккуб, душу, пустоту.

– Ты так и будешь смотреть на черепки, словно они могут рассказать тебе что-то новое?

Голос раздался не со спины, а прямо передо мной, и я дернулась, едва не свалившись со стула. Напротив, на том месте, где минуту назад никого не было, сидел мужчина.

Он был красив. Не той острой, опасной красотой, что мелькнула в круге – бронзовая кожа, черные глаза без белков, когти. Сейчас передо мной сидел… человек. Темные, чуть вьющиеся волосы падали на лоб, челюсть очерчена резко, но не хищно, а скорее так, как рисуют на портретах старых мастеров. Глаза – глубокого карего оттенка, почти черного, но с искрой, которая делала их живыми. На нем была простая рубашка с закатанными рукавами, открывавшая сильные предплечья, и темные брюки. Никаких когтей, никакой бронзы.

– Что… – начала я, но он поднял руку, останавливая.

– Облик, – лениво пояснил Драмир, откидываясь на спинку стула. – С тобой по улицам в моем истинном виде не походишь. Слишком много вопросов. Слишком много желающих проверить, демон ли я или просто странный тип с маникюром.

Он поднес руку к свету, рассматривая собственные ногти – обычные, коротко остриженные. Я заметила, как шевельнулись мышцы на его предплечье. Плавно. Точно.

– А так – просто красивый мужчина, – он перевел на меня взгляд и усмехнулся. – Который, кстати, спрашивает, почему ведьма с такими глазами, как у тебя, сидит в холодной кухне и смотрит на битую посуду.

– Какими глазами? – вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

– Золотистыми. С зеленым ободком, – сказал он, чуть прищурившись. – На свету еще и рыжие крапинки. Редкое сочетание.

Я моргнула. Никто никогда не говорил мне такого. Мать говорила «глаза как у отца», бабушка – «светлые, значит, сильные», брат дразнил «лисьими». А этот демон, который должен был пить мою душу, разглядывал меня как диковинку.

– Ты поэтому принял человеческий облик? Чтобы одаривать меня комплиментами? Я не куплюсь, суккуб.

– Чтобы сопровождать, – поправил он. – Ты же хочешь найти убийцу. По свету ходить лучше вдвоем. К тому же, – он склонил голову набок, и взгляд его скользнул по моей фигуре, задержавшись на ключицах, выглядывающих из-под халата, на длине волос, упавших на пол, – я могу быть полезен не только в бою. А ты, надо признать, даже в этом виде неплохо смотришься.

– В каком «этом»? – я машинально запахнула халат.

– Уставшая ведьма с волосами как мед, – он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то темное, прежнее. – Но под этим халатом, я помню, все совсем иначе.

Я вскочила со стула, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Драмир!

– Что? – он даже бровью не повел. – Я тебя видел. Ты меня вызвала обнаженной. Не знаю, как в вашем мире, но в Бездне это считается определенным посланием. Или вы, ведьмы, всегда проводите ритуалы в чем мать родила?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, потому что он был прав. Так требовал ритуал. И я не стеснялась этого в тот момент. Но сейчас, под его спокойным, изучающим взглядом, я чувствовала себя так, будто он все еще видит меня без одежды.

– Ты не взял плату, – сказала я, резко меняя тему. – Вчера. Ты сказал, что будешь пить мою суть каждый раз. Но просто поцеловал меня и исчез.

Драмир медленно поднялся со стула. Даже в этом облике он оказался выше меня на голову. Хотя брат в детстве звал меня каланчой. Он сделал шаг, и я инстинктивно откинулась, упершись спиной в столешницу, дальше отступать было некуда.

– Ты думаешь, не взял? – его голос стал тише, и в нем прорезалась та самая древняя, нечеловеческая нотка. Он наклонился, почти касаясь губами моего уха. – Зара. Ты не помнишь?

И я вспомнила.

Это нахлынуло не сразу, а толчками, как рвота после отравы. Темнота. Его руки на моей талии. Мой собственный стон, сорвавшийся с губ, когда он провел когтями по спине – не больно, а так, что я выгнулась дугой. Помнила, как он шептал что-то на языке, которого я не знала, но каждое слово отзывалось внизу живота горячей пульсацией. Помнила, как сама тянулась к нему, забыв про ритуал, про договор, про всё. Как он целовал мои плечи, грудь, живот, и каждое прикосновение вытягивало из меня что-то – не боль, нет, наслаждение, такое острое, что оно граничило с уничтожением.

А потом – провал. Пустота. И утро на холодном полу.

– Вижу, вспомнила, – его голос вернул меня в настоящий момент. Драмир отстранился, но совсем чуть-чуть, и я чувствовала жар его тела через ткань халата. – Я взял плату. Первую. И ты осталась жива. Довольна?

Я попыталась оттолкнуть его, но руки дрожали. Не от страха. От того, что в теле пульсировало воспоминание, чужое и мое одновременно.

– Почему я не помнила?

– Так работает договор, – он пожал плечами и, к моему облегчению, отступил, подходя к окну. – Я забираю часть. Ты забываешь, что именно забрали. Иначе бы сошла с ума от ощущения потери. Но каждый раз ты будешь вспоминать, если я захочу. Или если ты сама захочешь.

– Зачем мне хотеть вспоминать, как меня тра… – я не договорила, суккуб прижал палец к моему рту и огорченно покачал головой.

– Как тебя ласкали? – закончил он спокойно. – И не только. В тот раз я взял не только тело. Я взял кусочек твоей злости. Того жгучего пламени, которое грело тебя все эти месяцы. Ты стала чуть спокойнее.

Я молчала, переваривая.

– Так будет каждый раз? Я не буду помнить, а потом ты будешь внушать мне, что я сама этого хотела?

Драмир обернулся. В его глазах, таких человеческих сейчас, мелькнуло что-то темное, безграничное.

– Каждый раз ты будешь хотеть этого сама. Иначе я не могу взять. Я – суккуб, Зара. Я питаюсь желанием. Если ты не захочешь – я сдохну от голода. Или сорвусь и сожру тебя целиком, чтобы не мучиться. Выбор за тобой.

Он подошел к столу, поднял с пола самый крупный осколок кружки и повертел в пальцах.

– Так что, ведьма с золотыми глазами, будешь и дальше задавать вопросы или мы начнем охоту? Мне нравится этот облик, но в нем я тоже голоден. А ты пахнешь шоколадом. Это… дразнит.

Я посмотрела на него, на осколки, на свою дрожащую руку. В груди, там, где раньше горела злость, теперь было странное тепло.

– Иди, – кивнул он в сторону спальни. – А я пока приберусь. Твоя бабушка была права насчет битой посуды.

Я хотела спросить, откуда он знает про бабушку, но промолчала. Развернулась и пошла, чувствуя его взгляд на своей спине. Уже в дверях я услышала:

– У тебя очень красивая линия спины. И я говорю это не как демон, которому нужно поесть. Просто… красивая.

Я не обернулась. Но губы сами собой сложились в усмешку.

Я оделась тщательно, с холодным расчетом. Черное платье-футляр, облегающее, но не вульгарное – с высоким горлом и длинным рукавом. Разрез сзади до середины бедра, когда я иду, мелькает кожа. Волосы распустила – медная грива до поясницы, пусть смотрят и запоминают. Туфли на шпильке, делающие меня выше. Макияж – яркие губы, стрелки, острые, как лезвие. Сверху легкое пальто.

В зеркале на меня смотрела хищница. Живая. Горящая.

– А вот это уже интересно, – раздалось из угла. Драмир сидел на подоконнике, все еще в человеческом облике, и рассматривал меня с откровенным одобрением. – Платье, конечно, не для лаборантки.