Моргана Стилл – Птица Забвения (страница 3)
Кэйта шёл медленно, его учёный ум автоматически отмечал детали: породы деревьев, следы на земле, пение птиц. Но здесь было непривычно тихо. Обычные городские воробьи и голуби облетали это место стороной. Изредка доносилась трель какой-то невидимой птицы, но она звучала глухо и обрывисто, словно из-за толстого стекла.
Он достал компас. Стрелка дрогнула и беспокойно закружилась, прежде чем снова успокоиться, показывая на север. Но Кэйта был почти уверен, что север сейчас в другой стороне. Здесь законы физики, казалось, слегка искривлялись, подчиняясь иной логике.
Он углублялся всё дальше, и чувство тревоги росло, смешиваясь с щемящим чувством ностальгии по чему-то, чего он никогда не знал. Он видел остатки каменных мостов через заросшие ряской пруды, в чёрной воде которых неподвижно стояли карпы-кои, похожие на расплывчатые тени. Он видел скамейки, сломанные пополам поваленными деревьями.
И он всё время чувствовал, что за ним наблюдают. Не человек – что-то иное. Само место, может быть. Древние камни, деревья, тишина. Он был здесь непрошеным гостем, нарушителем спокойствия.
Солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные, искажённые тени. Силуэты деревьев вытягивались, становясь зловещими и незнакомыми. Кэйта понимал, что скоро стемнеет, а блуждать здесь в темноте было бы безумием. Пора было возвращаться. Чувство долга перед отцом было сильным, но инстинкт самосохранения оказался сильнее.
Он уже собрался разворачиваться, как вдруг его взгляд упал на что-то в стороне от тропы. Между стволами двух старых кедров, в небольшой ложбинке, стоял каменный колодец. Его очертания были почти скрыты зарослями плюща, но круглое отверстие, чёрное и бездонное, было отчётливо видно.
И на краю этого колодца, на обломке каменной ограды, сидела она.
Она была меньше, чем он представлял. Не больше дрозда. Оперение – не яркое, не броское, а матово-пепельное, словно припудренное дорожной пылью. И только клюв, длинный и изящно изогнутый, отливал тусклым перламутром, словно старая, потускневшая пуговица.
Она сидела совершенно неподвижно. Не поворачивала голову, не чистила перья. Её чёрные, бездонные глаза, лишённые блеска, были устремлены куда-то в пространство перед собой, но Кэйта с абсолютной, животной уверенностью знал – она видит его. Видит насквозь.
Он замер, не смея пошевелиться, боясь спугнуть. Его сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Но странно – этот страх был не острым, не парализующим. Он был… благоговейным. Таким, каким, должно быть, был страх у древнего человека, увидевшего божество.
Он медленно, с невероятной осторожностью, поднял руки к глазам, инстинктивно желая протереть их, проверить, не мираж ли это. Но нет. Она оставалась на месте. Реальная. Плотная. Молчаливая.
Его научный ум, заточенный на классификацию и анализ, беспомощно буксовал.
Он сделал неуверенный шаг вперёд. Сухая ветка хрустнула у него под ногой с звуком, громоподобным в этой абсолютной тишине. Он зажмурился, ожидая, что всплеск крыльев, шелест перьев нарушат заклятие.
Но ничего не произошло.
Он открыл глаза. Птица всё так же сидела на своем месте. Она не улетела. Она даже, казалось, не заметила его присутствия. Или заметила, но сочла не заслуживающим внимания.
Ещё шаг. Теперь он видел её отчётливо. Каждое перышко, каждый коготок, вцепившийся в шершавый камень. Он ждал хоть какого-то звука – дыхания, шёпота крыльев, щелчка клюва. Но тишина вокруг неё была иной, чем в остальном парке. Это была не отсутствие звука, а его поглощение. Как если бы вокруг птицы существовала невидимая сфера, в которую не проникали никакие вибрации.
Он был всего в пяти метрах. Достаточно близко, чтобы разглядеть, что в её чёрных глазах не было ни угрозы, ни любопытства. Ничего. Лишь плоское, безразличное отражение окружающего мира – стволов деревьев, серого неба, его собственного замершего лица.
Его рука сама потянулась к карману, к смартфону. Нужно было заснять это. Доказательство. Для науки. Для себя. Для отца. Движение было медленным, плавным, но птица, наконец, среагировала. Не взлетела. Не испугалась. Она просто повернула голову. Всего на несколько градусов. И посмотрела прямо на него.
Взгляд был не живым, не осознанным. Он был подобен взгляду статуи – древним, нечеловеческим, всевидящим. В нём не было ни злобы, ни доброжелательности. Лишь холодная, бездонная пустота.
И в этот миг Кэйта понял. Он понял, почему отец потратил на это всю жизнь. Это не была птица. Это была идея. Воплощённая тайна. И она была страшнее и прекраснее всего, что он мог себе представить.
Он задержал дыхание. Его палец замер над кнопкой камеры.
Птица медленно, с неземным, почти церемониальным спокойствием, повернула голову обратно, к колодцу. Казалось, она полностью потеряла к нему интерес.
А затем она просто… исчезла.
Не было взмаха крыльев, не было всплеска света или тумана. Одна секунда – она была там. Следующая – её не стало. На камне, где она сидела, не осталось ни пера, ни отпечатка лап. Лишь лёгкое движение воздуха, будто от расходящихся кругов на воде после падения невидимого камня.
Кэйта стоял, не двигаясь, ещё несколько минут, вглядываясь в пустое пространство. Его разум отказывался верить. Может, это был мираж? Галлюцинация, вызванная усталостью и напряжением?
Но он знал. Он знал, что видел её.
Воздух вокруг снова зазвучал. Вернулось пение невидимых птиц, шелест листьев на ветру. Парк снова стал просто парком – заброшенным, тихим, но больше не потусторонним.
Он подошёл к колодцу, почти бегом, и положил ладони на холодный камень, где только что сидела птица. Камень был холодным и шершавым. Ничего особенного.
Он заглянул в чёрную дыру колодца. Оттуда пахло сыростью и тлением. Глубину было не разглядеть.
Сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь к трепету примешалась острая, почти болезненная жажда. Он нашёл её. Он доказал, что отец был прав. Но что теперь? Одно дело – найти миф. Другое – понять, что с ним делать.
Он оглядел парк. Сумерки сгущались, превращая заросли в сплошную чёрную стену. Здесь ему больше нечего было делать.
С трудом оторвавшись от колодца, он побрёл назад, к выходу, по той же тропе. Его мысли путались, перескакивая с научных терминов на обрывки отцовских дневников, на мифы и суеверия.
Он не заметил, как вышел из парка, как прошёл через безлюдные улочки и очутился на платформе. Он молча сидел в электричке, уставившись в своё отражение в тёмном окне. В глазах человека, который только что видел призрака. Или нечто большее.
Он машинально сунул руку в карман куртки, чтобы достать проездной.
И наткнулся на пустоту.
Он замер, затем начал обыскивать все карманы, сначала спокойно, потом всё более лихорадочно. Ключи. Ключи от квартиры, от университетского кабинета, от почтового ящика. Все на одной связке, с брелоком в виде маленького бинокля – подарок от отца.
Их не было.
Он перерыл всё. Портфель, карманы брюк, внутренний карман пиджака. Ничего.
Он сидел, ошеломлённый, пытаясь вспомнить. Он точно брал их с утра. Закрывал квартиру. Они должны были быть здесь.
И тогда до него дошло. Первое исчезновение. Смешное и раздражающее. Он почти рассмеялся, горько и безнадёжно. Неужели это плата? Неужели за одно лишь прикосновение к тайне нужно сразу чем-то заплатить?
Он посмотрел на своё бледное отражение в стекле. И впервые за долгое время в его глазах, помимо растерянности и страха, мелькнул огонёк того самого старого, одержимого любопытства.
Электричка, раскачиваясь на стыках рельсов, мерно увозила его прочь от парка Сэйрю-эн, но ощущение ирреальности не отпускало. Кэйта продолжал механически ощупывать карманы, хотя разум уже смирился с потерей. Пустота в правом кармане куртки была зияющей и необъяснимой. Он мысленно прокручивал утро: звонок будильника, душ, завтрак. Точный, выверенный ритуал. Ключи всегда лежали на полке в прихожей. Он точно взял их, точно положил в карман и точно защёлкнул замок, выходя из квартиры. Он даже слышал их привычный металлический перезвон в кармане, когда шёл по улице к станции.
А теперь их не было.
Он закрыл глаза, пытаясь унять лёгкую тошноту, подкатывающую к горлу. Это была не просто досада из-за потери вещи. Это было чувство нарушения порядка, крошечная трещина в фундаменте его реальности. Как если бы пропала не связка ключей, а уверенность в том, что законы физики работают неизменно.
«Ты просто устал, – пытался он убедить себя, глядя на мелькающие за окном огни. – Рассеянность. Возраст. Переутомление».
Рациональные объяснения выстраивались в аккуратный ряд, но где-то в глубине, в том самом месте, где ещё теплилось детское чувство чуда, шептало что-то другое. Он вспомнил безмолвный взгляд птицы. Полную, абсолютную тишину вокруг неё. И холодок пробежал по спине.
Он вышел на своей станции и побрёл домой, чувствуя себя не в своей тарелке. Город, обычно такой предсказуемый и знакомый, казался ему сегодня чужим. Тени между домами были гуще, звуки – приглушённее. Он ловил себя на том, что оборачивается, будто ожидая увидеть в толпе что-то знакомое и одновременно пугающее.