Моргана Стилл – Птица Забвения (страница 5)

И в этот миг он не просто увидел пустоту. В глубине этих чёрных глаз ему почудилось что-то древнее, нечеловеческое, бесконечно далёкое. Не злоба и не доброта. Скорее… любопытство? Нет, не совсем. Скорее, взгляд коллекционера, рассматривающего новый, интересный экспонат.

Дождь усиливался. Она внезапно встряхнулась – первое движение, которое он от неё увидел, кроме поворота головы. Легкое, едва заметное движение, с которого слетели капли воды. А затем она просто исчезла. Не улетела – растворилась в серой пелене дождя, словно её и не было.

Кэйта стоял, прижав ладонь к стеклу на том месте, где только что была она. На бетоне не осталось ни единого признака её присутствия – ни пера, ни влажного пятна.

Он отступил от окна. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже дождь за окном казался приглушённым, как будто часть звука исчезла вместе с ней.

Он был один. Снова один.

Но всё было иначе. Теперь он знал, что одиночество было иллюзией. Она могла вернуться в любой момент. И, похоже, она уже начала что-то собирать.

Вечер опустился на Токио, размывая контуры зданий и превращая огни рекламных вывесок в цветные пятна на мокром асфальте. Кэйта брёл по улицам без цели, механически переставляя ноги. Мысли путались, навязчиво возвращаясь к безмолвной птице на балконе, к пропавшим ключам, к ощущению зияющей пустоты в кармане и в памяти. Ему нужно было говорить. Не с коллегами, не с деканом, а с кем-то, кто… не спросит отчёта, не потребует рациональных объяснений.

И тогда он вспомнил. Вспомнил странную рекомендацию, данную ему много лет назад ещё отцом, в один из тех редких вечеров, когда он был особенно оживлён и говорил не только о птицах. «Если почувствуешь, что земля уходит из-под ног, сынок, найди «Слепую Сову». Спроси там Марико. Она не даст ответов, но задаст правильные вопросы.» Тогда он не придал этим словам значения, списав их на поэтическую метафору или очередную странность увлечённого человека.

Теперь же это место всплыло в памяти с кристальной чёткостью. «The Blind Owl». Джаз-бар в одном из неудобных переулков недалеко от его дома.

Он свернул с оживлённой улицы в узкий, слабо освещённый проход между двумя старыми зданиями. Воздух здесь пах влажным бетоном, жареным маслом из вентиляции соседней закусочной и чем-то ещё – сладковатым запахом цветущей глицинии, хотя сезон для неё давно прошёл. В конце переулка мерцала неоновая вывеска – силуэт совы с саксофоном вместо головы. «The Blind Owl».

Лестница вниз была узкой и крутой, ступени потёрты до блеска бесчисленными посетителями. Дверь – массивной, деревянной, с глазком. Он толкнул её, и его встретила волна тёплого, густого воздуха, пахнущего старым деревом, сигаретным дымом, кожей и, конечно же, джазом. Звуки саксофона – не Coltrane, что-то более старое, более меланхоличное – обволакивали его, как плед.

Бар был крошечным. Несколько столиков вдоль стены, длинная стойка из тёмного дерева и сцена в глубине, где трио – пианист, контрабасист и барабанщик – негромко импровизировало. Свет был приглушённым, основным источником освещения были лампы под абажурами на столиках и подсветка за стойкой.

За стойкой стояла женщина. Ей можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят – время, казалось, оставило на её лице не морщины, а намёки, тени былого. Волосы, убранные в небрежный пучок, были седыми, но в них ещё проглядывали пряди чёрного. Она медленно, с почти ритуальной точностью, протирала бокал тряпкой, её движения были плавными и экономичными. Это была Марико.

Кэйта робко подошёл к стойке и занял один из высоких стульев. Он чувствовал себя не в своей тарелке, своим городским костюмом и растерянным видом выдавая в себе чужака.

Марико подняла на него глаза. Они были тёмными, почти чёрными, и невероятно спокойными.

– Что-то крепкое, – выдохнул Кэйта, не зная, что ещё сказать.

Она молча кивнула, отложила бокал и налила ему виски в толстый стакан, не спрашивая, какое именно. Поставила перед ним без единого слова.

Он сделал большой глоток. Алкоголь обжёг горло, но помог немного прийти в себя.

– Меня зовут Кэйта Кисимото, – сказал он, не зная, с чего начать. – Мой отец… Возможно, вы его знали. Орнитолог. Кисимото.

Марико на мгновение замерла, потом медленно кивнула, поставив локти на стойку.

– Так. Сын искателя тишины. Он говорил, что ты когда-нибудь придёшь. Ждал. Жаль, что не дождался.

Её голос был низким, хрипловатым, как будто подёрнутым дымом тех сигарет, что она, вероятно, курила много лет назад.

Кэйта почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Отец говорил с ней о нём.

– Он… он искал одну птицу. Всю жизнь.

– Все мы ищем свою птицу, – парировала Марико, снова принимаясь

ротирать бокалы. – Одни – чтобы поймать. Другие – чтобы услышать её пение. Твой отец… он хотел понять её молчание.

Кэйта уставился на неё. Это было поразительно точное определение.

– Я… я, кажется, нашёл её.

Он не планировал говорить об этом. Собирался ходить вокруг да около, намекнуть. Но слова вырвались сами, подгоняемые алкоголем и потребностью хоть с кем-то разделить это невероятное бремя.

Марико не выразила ни малейшего удивления. Она лишь поставила бокал и внимательно посмотрела на него.

– И какого цвета её тишина, профессор?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пронзительно точный. Кэйта замер с открытым ртом, пытаясь найти ответ.

– Она… серая. Пепельная. И очень, очень холодная. Она сидела у меня на балконе. Смотрела на меня. И… вещи начали пропадать.

Он рассказал ей всё. О парке, о колодце, о беззвучном исчезновении, о пропавших ключах. О том, как она смотрела на него сквозь стекло. Слова лились потоком, сбивчиво, бессвязно. Он ждал, что она рассмеётся, пожалеет его или предложит вызвать врача.

Но Марико слушала. Внимательно, не перебивая. Когда он закончил, она налила ему ещё виски.

– Ключи – это просто ключи, – произнесла она наконец. – Они открывают двери. Но какие двери ты сам закрыл, чтобы они понадобились тебе сейчас?

Кэйта моргнул, не понимая.

– Я не… Я просто потерял их.

– Мы ничего не теряем просто так, – она покачала головой, и в её глазах мелькнула тень чего-то древнего и печального. – Всё, что уходит, забирается для чего-то. На стройматериалы.

– Стройматериалы? – эхо повторил он.

– Для гнезда, – сказала Марико просто, как если бы объясняла очевидную истину. – Всё должно где-то гнездиться. Даже тишина. Особенно тишина.

Она отвернулась, чтобы обслужить другого посетителя, оставив Кэйту наедине с его мыслями и с гуляющими по коже мурашками. Её слова не были ответом. Они были новым, ещё более пугающим вопросом.

Он допил своё виски, слушая, как саксофон за сценой выводит грустную, одинокую мелодию. Он пришёл сюда в поисках утешения, а нашёл лишь новую загадку. Но странным образом это было именно то, что ему было нужно.

Он бросил деньги на стойку и направился к выходу. На пороге он обернулся. Марико снова смотрела на него своими спокойными, всевидящими глазами.

– Она вернётся? – спросил он, уже зная ответ.

– Она никогда и не уходила, – сказала Марико. – Ты просто перестал её замечать. А теперь снова начал. Такова уж её природа.

Кэйта вышел на холодный ночной воздух. Дождь кончился. Он задрал голову и посмотрел на небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь световое загрязнение города.

И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что оставили после себя пропавшие ключи, что-то шевельнулось. Не страх. Не смятение.

Предвкушение.

Ночь прошла беспокойно. Слова Марико эхом отдавались в его сознании, смешиваясь с образом птицы и зияющей пустотой на месте ключей. «Какого цвета её тишина?» «Всё, что уходит, забирается для чего-то. На стройматериалы.» «Для гнезда.»

Он ворочался в постели, пытаясь найти логику в этих обрывках. Стройматериалы. Гнездо. Что это могло значить? Птицы вьют гнёзда из веток, травинок, перьев… не из ключей. Не из воспоминаний. Это было абсурдно. Похоже на суеверие, на миф, который Танака-человек-архив мог бы записать в свою коллекцию странностей.

Но рациональное объяснение больше не приносило утешения. Оно казалось плоским, бумажным щитом против чего-то настоящего, пугающего и огромного.

Утром он снова подошёл к окну с затаённым, смешанным чувством страха и надежды. Балкон был пуст. Лишь капли ночного дождя поблёскивали на перилах в первых лучах солнца. Облегчение, которое он почувствовал, было густо замешано на разочаровании. Он уже привык к её молчаливому присутствию, к этому странному, напряжённому ожиданию.

Он принял душ, пытаясь смыть с себя остатки бессонной ночи. Вода была горячей, почти обжигающей, но он всё равно чувствовал лёгкий, постоянный холодок где-то в глубине груди. Как будто внутри него поселилась крошечная частица той безмолвной пустоты, что окружала птицу.

За завтраком он попытался читать свежую научную периодику. Статья о миграционных путях куликов в Арктике. Обычно это поглощало его целиком. Сегодня же слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Его мозг, заточенный на анализ и систематизацию, отказывался работать. Он видел лишь пепельно-серые перья и чёрные, бездонные глаза.

Внезапно он отложил журнал. Мысль пришла резко и ясно. Человек-архив. Танака. Бывший коллега отца. Тот самый, что когда-то дал его отцу последнюю зацепку о парке Сэйрю-эн. Если кто и мог знать что-то о «гнёздах из снов и теней», так это он.