Морган Монкомбл – Давай любить друг друга (страница 65)
– Окей… Могу чем-то помочь?
– Виолетта уехала.
Сердце бьется раз.
Два раза.
А затем начинает бешено колотиться, обрабатывая эту информацию. Уехала.
– Что значит уехала?
Джейсон снова вздыхает, и я словно вижу, как он пожимает плечами, одновременно игнорируя ругательства Зои в мой адрес. Я слышу несколько обрывочных фраз: «твоя вина», «ублюдок», «какая же ты задница
– Джейсон! – говорю я, в панике повышая голос. – Поэтому она мне звонила? Я не ответил, потому что был с Люси!
– Она только что прислала Зои сообщение, – отвечает он. – Пишет, что экстренно купила билет на поезд и едет домой. Мы пытались узнать подробности, но она выключила телефон.
Вот черт. Раз она уезжает, значит, ее собеседование прошло очень-очень плохо. И она пыталась рассказать мне об этом, но я не ответил, был слишком занят обедом с Люси. Я зажмуриваюсь, пытаясь соображать быстрее. Первый мой порыв – сесть на ближайший поезд и вернуть ее. На языке вертится один-единственный вопрос, и я задаю его Джейсону:
– Что случилось?
В глубине души я уже знаю ответ. Эмоции во мне кипят, переполняют меня. Но пусть я и был готов к этому, я все равно бью кулаком по стене, когда слышу:
– Ну даже не знаю, с чего начать: с того, что Клеман испоганил ей интервью, или с того, что ты обжимался со своей бывшей?
38. Наши дни
Виолетта
Ах, чистый воздух Юра́!
Его солнце, чистое небо, невозмутимое спокойствие и травяные просторы до самого горизонта, горы и беспечные прогулки по тропинкам… Я скучала по всему этому.
В Париже я часто забываю, что приехала из сельской местности. Я обожаю город, но дом есть дом. С ним ничто не сравнится. С тех пор как я уехала учиться, я стараюсь не приезжать сюда, обычно отец приезжает ко мне, а не наоборот. Сейчас же, вернувшись, я не понимаю, как мне так долго удавалось лишать себя этого счастья. Учитывая обстоятельства, оно было мне необходимо, как никогда в жизни. И я убедилась в этом на вокзале, когда после нескольких часов в пути оказалась в объятиях отца.
Высунувшись из окна своей спальни, я, закрыв глаза, делаю глубокий вдох.
Я здесь уже два дня. И за два дня я многое успела сделать.
Во-первых, я перестала плакать. Ну ладно, иногда я еще чуть-чуть плачу. Но только чуть-чуть – вечером, когда никто не видит.
Во-вторых, я ничего не делала. Вчера я весь день проспала в своей старой комнате, кажется, я даже не мылась. Да, знаю, мерзко.
Не считая кое-какой мебели, отец оставил все в моей комнате ровно так, как оно было раньше. Моя кровать с балдахином на том же месте в центре, огромная и величественная, с вуалью цвета слоновой кости, точно так же, как и деревянный письменный стол и сундучок с сокровищами, в котором я прятала разного рода памятные вещички.
Я отхожу от окна и со вздохом растягиваюсь на кровати. Раскинув руки в форме звезды и уткнувшись взглядом в потолок, я наслаждаюсь тишиной.
Я совсем запуталась. Не знаю, что мне делать этим летом и в следующем году. Стоит ли возвращаться в Париж? Два года моей учебы закончились. «Миллезия» должна была стать моей первой ступенькой в карьере. И все же я пытаюсь убедить себя, что это лишь одна упущенная возможность из многих и что будут еще другие. Я люблю человека, который не выбрал меня. Ладно, и что с того? Бывает! Причем достаточно часто.
И если подумать еще раз, то, если он колебался, выбирая между мной и Люси, даже хорошо, что он выбрал не меня. Не хочу, чтобы меня пришлось выбирать. Если повезет, однажды я стану для кого-то безоговорочной уверенностью. Такой же очевидностью, какой стал для меня Лоан после нашей первой совместной ночи.
Внезапно меня охватывает приступ ярости. Мне нужно было выйти из этой машины и потребовать объяснений, а не сбегать, как последней идиотке.
– Ну и дура! – ругаю я себя, садясь на кровати.
И тут же резко подпрыгиваю, сдерживая крик: на пороге моей комнаты стоит Лоан. Какого…
– Привет!
…черта! Я в шоке открываю рот, не веря своим глазам. Меня обманывает собственный разум? Я сижу на краю своей кровати, а в нескольких метрах от меня стоит Лоан, красивее, чем когда-либо еще. На нем джинсы, красиво сидящие на его бедрах, и темно-синяя футболка, достаточно обтягивающая для того, чтобы был виден мощный рельеф его груди.
– Твой отец разрешил подняться сюда, – говорит он, нарушая тишину, с неким сомнением в голосе, – только при условии, что мы не станем закрывать дверь.
Вот же черт. Лоан здесь!
– Что ты тут делаешь? – кричу я, даже не подумав.
Он должен быть в Париже. В Париже, вместе с Люси.
Лоан, угадав мое настроение, вздыхает и, делая шаг вперед, тихо закрывает за собой дверь – вопреки указаниям моего отца.
– Ты перестала отвечать на звонки…
– Не думаешь, что для этого была причина?
– Ты должна меня выслушать, – говорит он мне серьезным голосом, глядя прямо в глаза.
– А я не хочу. Тебе не следовало приходить, Лоан.
Мы смотрим друг на друга еще пару секунд, и этого достаточно, чтобы я поняла, что у него нет с собой сумки. Это значит, что он вскочил на первый же поезд. Господи, как же колотится сердце.
– Дай мне три минуты, и я все объясню! – умоляет он, делая шаг вперед.
Я встаю, поджимая губы и защищаясь. Но объяснение-то он мне действительно задолжал.
– Одну минуту.
Он улыбается уголками губ. Ненавижу его за то, как он на меня влияет.
– Вызов принят.
– Пятьдесят четыре секунды.
Не теряя времени, он подходит достаточно близко, чтобы, если захочет, иметь возможность меня коснуться.
– Я не встречаюсь с Люси, – говорит он без всяких предисловий, – я не встречаюсь с ней уже семь месяцев. То, что ты видела у дома, было прощальным поцелуем. В тот день я позвал ее на обед, чтобы сказать, что все кончено. Раз и навсегда.
Я смотрю на него, и мое сердце бьется так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди. Он больше не с Люси. Он не любит Люси. Это был лишь прощальный поцелуй. И хотя он может врать, я ему верю. Я нутром это чую. Неужели я напрасно погорячилась?
Он подходит еще ближе и касается меня. Мое тело трепещет, но я мгновенно беру себя в руки и хриплым голосом говорю:
– Тридцать секунд.
– Три дня назад ты сказала, что я не обязан сразу тебе отвечать. Я знал уже тогда, я знаю и сейчас: я люблю тебя, Виолетта.
Я смотрю на него, на глаза наворачиваются слезы. Лоан улыбается, а потом продолжает:
– Ты была права. Наши с тобой отношения никогда не были платоническими. И последние месяцы, проведенные рядом с тобой… открыли мне глаза. Правда в том, что я не могу без тебя. Люси была моей первой любовью, и она навсегда останется в моем сердце, но только твое лицо я хочу видеть по утрам. У тебя я хочу спрашивать вечером, после работы, как прошел твой день. Ты единственная женщина, которую мне хочется рассмешить, единственная, кому я хочу сказать: «Я люблю тебя», – и эти слова будут искренними.
Я понимаю, что плачу, когда он губами ловит стекающую слезинку. Мне кажется, что еще немного – и я рухну в обморок от этих слов, услышать которые я мечтала днями, неделями, месяцами!
Я пытаюсь контролировать свое дыхание, когда его руки ласково касаются меня. Я помню их нежность и властность. Помню, где и как они меня касались. Я не отрываю глаз от его футболки, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Моя грудь вздымается в такт головокружительному биению моего сердца, которое долго не протянет, и касается его грудных мышц. Напряжение достигает своего пика, и я вдруг понимаю, насколько же мне его не хватает.
Это ведь Лоан, черт возьми!
Его руки продолжают свой путь, а губы ласкают шею.
– Я больше не хочу быть твоим лучшим другом. Я тоже хочу больше. Я тоже хочу всю тебя.
В моем животе снова появляются бабочки, но я тут же их прогоняю. Я понимаю, что он говорит: он больше не влюблен в Люси. Да и я больше не встречаюсь с Клеманом. Ничего не мешает нам быть вместе. Именно этого я хотела еще три дня назад, только этого и хотела. Но…
– Так что, Виолетта-аромат-фиалок-лета, – шепчет он в мои полуоткрытые губы. – Что скажешь? Ты, я и Мистангет – только мы трое.
Я вся горю. Буквально чувствую, как полыхает под кожей сердце, ощущаю горячие толчки в самых чувствительных местах моего тела. Мне хочется сказать ему, что я готова вернуться в Париж и сделать все, чего он захочет, но боюсь, что он охладеет, если я сдамся так быстро. А я хочу, чтобы он был здесь, долго, всегда и нигде больше.
И мой предательский язык берет и сбалтывает вместо меня:
– Я мечтаю об этом. Но… после всего, через что мы прошли, я так измотана. Не знаю, хочу ли я снова во все это лезть. Итан больше не с нами, моя мечта рушится на глазах, так что… думаю, мне нужно найти себя.
Ответом мне долгое молчание, во время которого я прислушиваюсь к ритму его дыхания.