Морган Монкомбл – Давай любить друг друга (страница 42)

Я не могу поверить, что существуют настолько жестокие люди. Не столько жестокие к своим супругам (пусть даже это по-настоящему ужасно), просто потому, что огромное количество людей идет на измены, сколько к собственной дочери. Как можно так сломать мозг своему ребенку, только чтобы прикрыть свои ошибки? Этого я никогда не смогу понять.

– Мне так жаль, милая…

– Когда я выросла, я хотела признаться во всем отцу. Я больше не могла держать это в себе. Но мама меня отговорила. Она сказала, что если я расскажу отцу, он узнает, что я тоже многие годы обманывала его. А я не хотела, чтобы он меня возненавидел.

Я провожу пальцами по ее лицу, стирая влажные следы ее прошлого.

– Что произошло потом?

– Когда мне было шестнадцать, она прямо сказала нам с отцом, что уходит. На самом деле там было намного больше, чем просто измена: за эти десять лет она обзавелась другой семьей. И каждый раз, когда она уходила, она уходила к ним. И в итоге предпочла их. Когда мой папа узнал всю правду, он был в полнейшем шоке. Я чувствовала себя такой несчастной… и такой брошенной – собственной матерью, которой подарила десять лет молчания.

И вдруг я все понимаю. Ее страх быть брошенной, ее панические атаки, ее отношения с отцом, построенные на опеке, и, конечно, ее желание стать нормальной. Я смотрю на Виолетту и будто вижу в ней маленькую девочку. Ее мать предпочла другую семью – возможно, даже другую дочь. И она уверена, что это ее ошибка, потому что она слегка отличается от других…

– А твой отец узнал, что ты обо всем знала?

– Да… Думаю, ему было трудно, – продолжает она, морща лоб и погружаясь в воспоминания, к которым у меня нет доступа. – Но он и виду не подал, уверена, потому, что он не хотел, чтобы я еще больше себя винила.

– Это не твоя вина, Виолетта. Это дела взрослых, дела, в которые тебя втянули, хотя тебе нечего было там делать. Не вини себя за это.

Я осторожно притягиваю ее к себе за руки. Она не сопротивляется и садится ко мне на колени, обвивая руками мою шею. Меня окутывает тепло ее тела.

– Мы с отцом смогли наладить жизнь – жизнь семьи, состоящей лишь из нас двоих, – и все было прекрасно. Иногда я думала о матери и сейчас иногда думаю, но, полагаю, так будет всегда.

– Ты никогда ее больше не видела?

– Лишь раз, через полгода. Она сообщила, что переезжает со своей новой семьей в Париж, и сказала, что будет по мне скучать. Ага, конечно! Если бы она действительно по мне скучала, то осталась бы! С тех пор никаких новостей. Единственное – я знаю, где она живет.

– Погоди, ты хочешь сказать, что твоя мать, которую ты не видела четыре года, живет здесь, в Париже, но ты никогда не пыталась с ней связаться?

– Нет, – говорит она так, словно это очевидно. – С момента, как она ушла, я постоянно говорила себе, что не стану гоняться за чьей-либо любовью.

Я киваю. Она, конечно, права, но мне кажется, что ей все еще нужно кое-что прояснить. Она до сих пор не отпустила ситуацию, и, если она ничего с этим не сделает, это просто сожрет ее изнутри.

– Я согласен с тобой, Виолетта, но, возможно, было бы лучше с ней встретиться. Не для того, чтобы помириться, если только, конечно, ты не захочешь этого, а для того, чтобы двигаться дальше. Тебе нужно распрощаться с этой частью своей жизни… Нет?

Она раздумывает, поглаживая своими пальцами мои. Я предлагаю ей это, но не вполне понимаю, действительно ли так будет правильно. Я просто хочу, чтобы она обрела покой. Но у нее есть полное право злиться на свою мать. И я не собираюсь его отбирать. Ей изменили так же, как и ее отцу.

– Возможно. Не знаю, не хочу об этом думать.

– Хорошо, тогда больше об этом не говорим.

Я целую ее в лоб. В моих руках она кажется невероятно маленькой, такой хрупкой. Я искренне тронут тем, что она мне доверилась. И мне кажется, что наши отношения выходят на новый уровень. Мы никогда не были так близки, и я говорю не только о физическом. Я имею в виду… Это же Виолетта. Я полюбил ее с первой встречи. Просто дальше этого дело не пошло.

Потому что была Люси…

А теперь, когда ее нет, появляется Клеман, а я узнаю, что у Виолетты самая нежная кожа, к которой я когда-либо прикасался. И когда она сидела на мне, я вдруг почувствовал, как во мне что-то щелкнуло. Словно это что-то всегда было там, внутри, но дошло до меня только сейчас. Я люблю Виолетту. Но я не знаю, есть ли у меня право просить ее выбрать меня, не знаю, стоит ли мне оставлять всякую надежду на воссоединение с Люси, потому что я боюсь того, что может произойти, если я это сделаю.

Не знаю почему, но мне вдруг хочется, чтобы Виолетта тоже узнала обо мне чуть больше. И поэтому я говорю:

– Знаешь, у меня тоже все непросто с матерью, поэтому я тебя понимаю.

– Ты никогда не говорил об этом, – удивляется она.

– По той же причине, что и ты. Об этом трудно говорить.

В конце концов она спрашивает, вижусь ли я все еще с родителями или мы разорвали связь, и я признаюсь, что иногда навещаю их. Она удивляется, что никогда этого не замечала, и спрашивает, может ли пойти со мной в следующий раз. Я хмурюсь:

– Не хотел бы.

Кажется, она разочарована. Она не понимает, что я поступаю так потому, что, если мы придем в один из плохих дней, все может выйти из-под контроля. Какое-то время мы молчим, и тот факт, что мы смогли друг другу довериться, наполняет нас силой. Но тот эпизод у кухонной стены вновь яростно напоминает о себе.

Я искоса смотрю на нее, пытаясь понять, о чем она думает. И, судя по унылому выражению лица, думает она о том же, о чем и я. И спустя добрых пять минут мы по-прежнему сидим на журнальном столике: я в боксерах, а она – голая и под пледом.

– Что нам теперь делать, Лоан?

Понятия не имею.

20. Наши дни

Виолетта

Когда мы с Лоаном впервые переспали, я долгое время винила себя. Но вчера… вчера было совсем по-другому – это не было частью нашего соглашения.

Я ни разу не подумала о Клемане и понимаю, что это очень плохой знак… Когда Лоан спросил, люблю ли я его, я не смогла соврать. Нет, я не влюблена в Клемана. Напротив, я почти наверняка люблю кое-кого другого… Ладно, я в этом уверена: я люблю Лоана. Не знаю, как давно: быть может, с нашего чувственного танца, а может, с тех самых пор, когда пришла одолжить у него муки, – это неважно. Единственное, что я знаю, это что осознала я этот факт после нашего первого раза. И больше не могла скрывать это от самой себя.

Теперь, поняв это и переспав с ним второй раз, я намерена рассказать обо всем Клеману. Он не заслуживает того, как я поступаю с ним без его же ведома. Я все решила. Осталось лишь дождаться подходящего момента.

– Как оно вчера, хорошо было?

Я резко поднимаю взгляд на Зои, шагающую рядом к машине. Мы выходим из ЭСМОД и собираемся домой, чтобы встретиться с моим отцом, которого Лоан уже забрал с вокзала. Я делаю максимально невинное выражение лица: не хочу, чтобы Зои знала, что мы сделали это снова.

– Что вчера было? Что, по-твоему, хорошего могло случиться, если мы делали все то же, что и всегда?

Что ж, со скрытностью у меня так себе.

– Расслабься, я просто спросила. У меня вот, если тебе интересно, все было…

– Нет, мне неинтересно, – кривлюсь я, устраиваясь на пассажирском сиденье, – но спасибо.

Она фыркает и заводит машину. Я, конечно, рада, что Джейсон и Зои встречаются, но подробностей знать не хочу. Я уже жалею, что у меня такое хорошее воображение.

– Ладно, ничего не скажу. Но, если тебя это успокоит, мы хорошо предохранялись. Ты же гордишься мной, а?

Еще немного, и я накричу на нее за то, что из-за этого и в моем сознании всплывают картинки, забыть которые я смогу лишь через пару часов – когда перестанет бурлить кровь.

Так, погодите. Стоп! Мир, замри на пару минуток.

А мы?.. Да, мы с Лоаном забыли о предохранении. Поверить не могу, что не осознавала этого. Боже мой, ну и идиотка же я! Как я могла не заметить разницу между «с» презервативом и «без» него?

Я исступленно дрожу, одновременно и от страха, и от всплывших в голове воспоминаний. Я напряженно думаю, не зная, что делать. А Лоан уже понял это?

Еще немного я колеблюсь, но потом все же отправляю сообщение:

Я: Лоан…

Лоан: ??

Я: Вчера мы не предохранялись.

Вот так вот прямо, без церемоний. Ему требуются две долгие минуты, чтобы ответить. Мне интересно, что он сам себе говорит. Мне немного стыдно, хотя я не виню себя. Наконец мой телефон вибрирует.

Лоан: Я чист. Ты принимаешь таблетки?

Я: Да.

Лоан: Вот и хорошо. Вио, прости… Я совершенно забыл.

Я слегка улыбаюсь, уткнувшись в телефон. Могла бы и догадаться, что он извинится.

Я: Прекрати, это и моя вина. Мы слишком… торопились.

Лоан: Это моя обязанность. Я не должен забывать.

Пока мы едем домой, я не отвечаю. Да уж, хорошо, что я принимаю таблетки. Мало того, что мы с Лоаном не встречаемся, так я еще и знаю его мнение по этому поводу…

Когда я открываю дверь в квартиру, мой отец сидит на одном из кухонных табуретов и общается с Лоаном.

– Папа! – радостно кричу я. – Добро пожаловать!

Мой отец встает и обнимает меня, и от него все так же характерно пахнет сосной: запахом свежести.