Монтегю Родс Джеймс – Рассказы о привидениях собирателя древностей (страница 1)
Монтегю Родс Джеймс
Рассказы о привидениях собирателя древностей
Эти рассказы посвящаются всем тем,
кто в разное время их слушал.
Если кому-то любопытно, где разворачиваются события моих историй, то пусть будет известно, что Сен-Бертран-де-Комменж и Виборг – места реальные, а в рассказе «О, свистни, и я приду к тебе» я держал в мыслях Филикстоу. Что же до разбросанных по страницам обрывков показной эрудиции, то в них едва ли найдется хоть что-то, не являющееся чистым вымыслом; разумеется, никогда не существовало книги, которую я цитирую в «Сокровище аббата Томаса». «Альбом каноника Альберика» был написан в 1894 году и вскоре напечатан в «Нэшнл Ревью», «Потерянные сердца» появились в «Пэлл Мэлл Мэгэзин»; из следующих пяти рассказов, большинство из которых я читал друзьям на Рождество в Королевском колледже Кембриджа, я помню лишь, что «Номер 13» был написан в 1899-м, а «Сокровище аббата Томаса» сочинено летом 1904 года.
М. Р. ДЖЕЙМС
АЛЬБОМ КАНОНИКА АЛЬБЕРИКА
Сен-Бертран-де-Комменж – заштатный городок в предгорьях Пиренеев, не слишком далеко от Тулузы и еще ближе к Баньер-де-Люшону. До самой Революции здесь была епископская кафедра, и в местном соборе до сих пор бывает некоторое число туристов. Весной 1883 года в это старинное местечко (назвать его городом язык не поворачивается, ибо жителей в нем нет и тысячи) прибыл англичанин. Он был выпускником Кембриджа, специально приехавшим из Тулузы, чтобы осмотреть церковь Святого Бертрана. Двоих своих друзей, не столь увлеченных археологией, он оставил в тулузской гостинице, пообещав присоединиться к ним на следующее утро. Им-то хватило бы и получаса в церкви, после чего все трое могли бы продолжить путешествие в сторону Оша. Но наш англичанин прибыл рано и намеревался исписать целый блокнот и извести несколько дюжин фотопластинок, описывая и запечатлевая каждый уголок чудесной церкви, что возвышается над небольшим холмом Комменжа.
Для успешного осуществления этого замысла необходимо было на весь день заполучить в свое распоряжение церковного служителя. И вот, пономарь, или ризничий (второе название я предпочитаю, пусть оно и не совсем точно), был вызван несколько бесцеремонной дамой, хозяйкой гостиницы «Красная шляпа». Когда он явился, англичанин нашел его неожиданно интересным объектом для изучения. Интерес представляла не столько внешность этого маленького, сухонького, сморщенного старичка (ибо он был точь-в-точь как дюжины других церковных сторожей во Франции), сколько его странный, вороватый – или, вернее, затравленный и подавленный – вид. Он то и дело искоса оглядывался через плечо; мышцы его спины и плеч, казалось, были постоянно сведены нервной судорогой, словно он ежеминутно ожидал оказаться в лапах врага. Англичанин не мог решить, кто перед ним: человек, одержимый навязчивой идеей, терзаемый угрызениями совести или невыносимо страдающий под гнетом жены-тирана. Последнее предположение, если взвесить все вероятности, казалось наиболее правдоподобным, и все же старик производил впечатление человека, преследуемого кем-то куда более грозным, чем даже сварливая супруга.
Впрочем, англичанин (назовем его Деннистоун) вскоре слишком углубился в свои записи и так увлекся фотоаппаратом, что лишь изредка бросал взгляд на ризничего. Всякий раз, когда он смотрел на старика, тот оказывался неподалеку: либо жался к стене, либо съеживался на одном из великолепных сидений в хорах. Через некоторое время Деннистоун почувствовал легкое беспокойство. Его начали одолевать смешанные подозрения: не отрывает ли он старика от завтрака, не считает ли тот его способным умыкнуть епископский посох из слоновой кости или пыльное чучело крокодила, висящее над купелью.
– Не хотите ли пойти домой? – сказал он наконец. – Я вполне могу закончить свои заметки и один. Если хотите, можете запереть меня. Мне понадобится здесь еще как минимум два часа, а вам, должно быть, холодно, не так ли?
– Боже милостивый! – воскликнул старичок, которого это предложение, казалось, повергло в необъяснимый ужас. – О таком и помыслить нельзя! Оставить мсье одного в церкви? Нет, нет, два часа, три – мне все едино. Я уже завтракал, и мне совсем не холодно, премного благодарен мсье.
«Что ж, мой милый, – сказал себе Деннистоун, – я вас предупредил, пеняйте на себя».
Не прошло и двух часов, как сиденья в хорах, огромный полуразрушенный орган, алтарная преграда епископа Жана де Молеона, остатки витражей и гобеленов, а также предметы из сокровищницы были тщательно и добросовестно изучены. Ризничий все так же не отходил от Деннистоуна ни на шаг и то и дело вздрагивал, словно ужаленный, когда его слуха достигал один из тех странных звуков, что наполняют большое пустое здание. Порою звуки эти были и впрямь необычны.
– Один раз, – рассказывал мне Деннистоун, – я готов был поклясться, что услышал тонкий металлический смешок где-то высоко в башне. Я метнул вопросительный взгляд на своего ризничего. Тот побелел как полотно. «Это он… то есть… это никого, дверь заперта», – только и сказал он, и мы с минуту смотрели друг на друга.
Еще один небольшой случай немало озадачил Деннистоуна. Он рассматривал большую темную картину, висевшую за алтарем – одну из цикла, иллюстрирующего чудеса святого Бертрана. Композиция картины была почти неразличима, но внизу имелась латинская надпись:
Деннистоун обернулся к ризничему с улыбкой и уже готовой сорваться с губ шуткой, но замер в изумлении, увидев, что старик стоит на коленях и смотрит на картину глазами страдающего просителя, крепко сжав руки, а по щекам его градом катятся слезы. Деннистоун, разумеется, сделал вид, что ничего не заметил, но вопрос не выходил у него из головы: «Почему подобная мазня может так сильно на кого-то действовать?» Ему показалось, что он нащупывает ключ к разгадке того странного взгляда, что озадачивал его весь день: этот человек, должно быть, мономан; но в чем же состояла его мономания?
Было около пяти часов; короткий день клонился к вечеру, и церковь стала наполняться тенями, а странные звуки – приглушенные шаги и далекие голоса, слышимые весь день, – казалось, становились все чаще и настойчивее, без сомнения, из-за гаснущего света и обострившегося слуха.
Ризничий впервые начал выказывать признаки спешки и нетерпения. Он вздохнул с облегчением, когда фотоаппарат и блокнот были наконец упакованы, и торопливо поманил Деннистоуна к западной двери церкви, под башней. Настало время звонить к «Ангелусу». Несколько рывков неподатливой веревки – и большой колокол Бертранда высоко в башне заговорил, и голос его понесся над соснами и долинами, гулкими от горных потоков, призывая обитателей этих уединенных холмов вспомнить и повторить приветствие ангела Той, кого он назвал Благословенной между женами. И тогда на маленький городок, казалось, впервые за день опустилась глубокая тишина, и Деннистоун с ризничим вышли из церкви.
На пороге у них завязался разговор.
– Мсье, кажется, интересовался старыми клиросными книгами в ризнице.
– Несомненно. Я как раз собирался спросить, есть ли в городе библиотека.
– Нет, мсье; возможно, когда-то была одна, принадлежавшая капитулу, но теперь это такое маленькое место… – Тут наступила странная пауза, полная нерешительности, а затем он, словно сделав усилие, продолжил: – Но если мсье –
В тот же миг все заветные мечты Деннистоуна о находке бесценных рукописей в нетронутых уголках Франции вспыхнули, чтобы тут же угаснуть. Вероятно, это какой-нибудь дурацкий требник плантиновской печати, примерно 1580 года. Где гарантия, что место, столь близкое к Тулузе, не было давно уже обчищено коллекционерами? Однако было бы глупо не пойти; он бы корил себя вечно, если бы отказался. И они отправились в путь. По дороге Деннистоуну вспомнилась странная нерешительность и внезапная решимость ризничего, и он со стыдом подумал, не заманивают ли его в какой-нибудь закоулок, чтобы прикончить как якобы богатого англичанина. Поэтому он постарался завести разговор со своим провожатым и довольно неуклюже ввернул, что рано утром ждет приезда двух друзей. К его удивлению, это известие, казалось, тотчас избавило ризничего от части терзавшей его тревоги.
– Это хорошо, – сказал он довольно бодро, – это очень хорошо. Мсье будет путешествовать в компании друзей, они всегда будут рядом. Это хорошо – путешествовать в компании… иногда.
Последнее слово, казалось, было добавлено как запоздалая мысль и вновь повергло беднягу в уныние.
Вскоре они подошли к дому, который был несколько больше соседних, каменный, с гербом, вырезанным над дверью, – гербом Альберика де Молеона, побочного потомка, как говорит мне Деннистоун, епископа Жана де Молеона. Этот Альберик был каноником Комменжа с 1680 по 1701 год. Верхние окна особняка были заколочены, и все здание, как и остальной Комменж, несло на себе печать ветхости.
Оказавшись на пороге, ризничий на мгновение замешкался.
– Возможно, – сказал он, – возможно, в конце концов, у мсье нет времени?