Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 8)

– Можно ли как-то объяснить присутствие этой фигуры, Грин? – естественно, задал вопрос Уильямс.

– Точно не знаю, Уильямс. Когда я впервые там оказался – а это было еще до того, как я попал сюда, – местные жители говорили вот что: старый Фрэнсис недолюбливал браконьеров. Когда ему в руки попадал человек, которого он подозревал в этом занятии, того выгоняли из поместья. Таким образом, он постепенно избавился от всех, кроме одного. В те времена сквайры могли проделывать такие вещи, о которых они теперь не смеют и помыслить. А тот человек, от которого Фрэнсису не удалось избавиться, был последним отпрыском старинного рода – такое можно часто встретить в тех краях. Полагаю, когда-то этот род владел тем самым поместьем. Мне помнится, подобное имело место в моем собственном приходе.

– Как тот персонаж в романе «Тэсс из рода д`Эрбервиллей»? – вставил Уильямс.

– Да, пожалуй. Хотя я так и не смог до конца прочесть эту книгу. Так вот, тот парень мог бы показать целый ряд надгробий в церкви, принадлежавших его предкам, и все это озлобило его. Однако Фрэнсису все никак не удавалось добраться до этого браконьера, так как тот никогда не преступал закон. Но однажды ночью лесничий обнаружил его в лесу, на самом краю поместья. Я мог бы и сейчас показать вам это место – оно граничит с землями, когда-то принадлежавшими моему дядюшке. Как вы понимаете, завязалась схватка, и этому Годи (так его звали, да, точно Годи! Я знал, что вспомню!) сильно не повезло. Он застрелил лесничего. А Фрэнсису только этого и надо было – несчастного Годи моментально вздернули. Мне показывали место, где он похоронен, с северной стороны церкви. Вы же знаете, как принято в тех краях: всех, кого повесили или кто покончил с собой, хоронили на той стороне. Считали, что кто-то из друзей Годи (родственников бедняга не имел, ведь он был последним из своего рода, spes ultima gentis[22]) задумал добраться до сына Фрэнсиса и положить конец его роду. Впрочем, не знаю, слишком уж необычно для эссекского браконьера додуматься до такого. И вообще, сдается мне теперь, что скорее уж сам Годи это и сделал. Уф! Не хочется о таком и думать! Угощайтесь виски, Уильямс!

Об этой истории Уильямс поведал Деннистауну, а через него она стала известна разношерстной компании, в которую входили и я, и один профессор офиологии[23]. Должен с сожалением заметить, что когда последнего спросили, каково его мнение по этому поводу, он лишь сказал:

– О, эти бриджфордцы чего только не выдумают!

Надо сказать, что на это замечание отреагировали, как оно того заслуживало.

Мне осталось лишь добавить, что сейчас эта гравюра хранится в музее Ашмола[24]; что ее исследовали на предмет использования в ней симпатических чернил, впрочем, безрезультатно; что мистер Бритнел ничего о ней не знал, кроме того, что она необычна; и что, хотя гравюра находится под неусыпным наблюдением, больше никаких изменений в ней не замечено.

Ясень[25]

Всем, кто путешествовал по восточной Англии, знакомы небольшие загородные особняки, которых там полно. Это довольно сырые маленькие здания, обычно в итальянском стиле, окруженные парком примерно от восьмидесяти до ста акров. Меня они всегда очень сильно притягивали – с серым частоколом, старыми деревьями, прудом, поросшим камышом, и лесом вдали. Кроме того, мне нравится портик с колоннадой, пристроенный к дому из красного кирпича в стиле эпохи королевы Анны согласно «греческой» моде конца восемнадцатого века, а еще нравится высокий зал, непременно с галереей и маленьким органом. А библиотека, где вы можете найти что угодно, от псалтыри тринадцатого века до Шекспира in quarto[26]? И, конечно, мне нравятся старинные портреты. Но, пожалуй, больше всего мне нравится воображать, какой была жизнь в таком доме, когда его только что построили. Мне бы хотелось иметь один из таких маленьких особняков и достаточно средств, чтобы его содержать и устраивать скромные приемы для друзей.

Но это было лирическое отступление. Я должен рассказать вам о странных событиях, случившихся в одном из тех домов, которые я попытался описать. Это Кастрингем-Холл в Саффолке. Полагаю, впоследствии в здание было внесено много изменений, но основные приметы остались прежними: итальянский портик; белый прямоугольный дом, который старше изнутри, нежели снаружи; парк, который граничит с опушкой леса, и, наконец, пруд. Однако исчез единственный штрих, который отличал этот дом от других. Если смотреть на дом из парка, то раньше вы видели справа большой старый ясень, росший примерно в шести ярдах от стены и касавшийся здания своими ветвями. Думаю, он стоял там с тех пор, как Кастрингем перестал быть укрепленным замком. Тогда засыпали ров и построили елизаветинский жилой дом. Во всяком случае, в 1690 году это дерево достигло своих окончательных размеров.

В тот год в местах, где был расположен Холл, прошло несколько судебных процессов над ведьмами. Сложно дать справедливую оценку причин, по которым ведьмы вызывали в старые времена всеобщий страх. Быть может, лица, обвиненные в этом преступлении, воображали, что обладают какой-то сверхъестественной силой. Возможно, у них просто было желание причинить вред соседям. Не исключено также, что все признания, которых имеется великое множество, были вырваны под жестокими пытками. Как мне думается, во всем этом до сих пор еще до конца не разобрались. История, которую я собираюсь вам поведать, ставит меня в тупик, так что пусть уж читатель судит сам.

Одна из жертв охоты на ведьм была из Кастрингема. Ее имя было миссис Мозерсоул, и она отличалась от обычных деревенских ведьм лишь тем, что была довольно состоятельной и обладала некоторым влиянием в своей округе. Несколько почтенных фермеров этого прихода приложили все усилия, чтобы спасти ее. Они дали показания в ее пользу и выказали большое беспокойство относительно вердикта жюри присяжных. Но свидетельские показания тогдашнего владельца Кастрингем-Холла, сэра Мэтью Фелла, по-видимому, оказались роковыми для этой женщины. Он показал под присягой, что три раза наблюдал из своего окна, как она в полнолуние собирала маленькие веточки «с ясеня возле моего дома». В одной сорочке, забравшись на ветви, она срезала эти веточки каким-то необычным кривым ножом и при этом разговаривала сама с собой. В каждом из этих случаев сэр Мэтью сделал все возможное, чтобы поймать женщину, но она всегда была начеку и вовремя удирала. Единственное, что он видел, когда спускался в сад, – это зайца, который убегал через парк в сторону деревни.

В третий раз сэр Мэтью бросился вдогонку и прибежал прямо к дому миссис Мозерсоул. Однако ему пришлось стучать в ее дверь четверть часа, пока она не вышла. У нее был очень сердитый вид, и она выглядела заспанной, словно ее подняли с постели. Сэр Мэтью не смог дать внятного объяснения своему ночному визиту.

Главным образом на основании этих свидетельских показаний (хотя очень многие прихожане тоже дали показания, правда, менее необычные) миссис Мозерсоул была признана виновной и приговорена к смерти. Ее повесили через неделю после суда, вместе с пятью или шестью несчастными созданиями, в Бэри-Сент-Эдмундс.

Сэр Мэтью Фелл, который был тогда помощником шерифа[27], присутствовал при казни. Было сырое мартовское утро и моросил дождь, когда повозка с осужденными поднималась на холм, поросший грубыми травами, где стояла виселица. Остальные жертвы были сломлены горем, но у миссис Мозерсоул был совсем другой характер, который она проявила даже на пороге смерти. Ее «ядовитая ярость», как выразился репортер того времени, «сильно подействовала на присутствующих, и даже на палача. Все, кто видел ее, утверждали, что она была самим дьяволом во плоти. Однако она не оказала сопротивления офицерам полиции – только взглянула на тех, кто дотронулся до нее, с таким ужасным и злобным выражением лица, что (как впоследствии уверял меня один из них) мысль об этом преследовала его целых шесть месяцев».

Миссис Мозерсоул произнесла всего несколько слов, которые кажутся бессмысленными: «В Холле будут гости». Она несколько раз повторила эту фразу вполголоса.

Поведение этой женщины произвело некоторое впечатление на сэра Мэтью Фелла. Он обсудил это с викарием своего прихода, вместе с которым возвращался домой по окончании дел, связанных с выездной сессией суда присяжных. Сквайр не очень охотно давал эти свидетельские показания в суде: он не был заражен манией охоты на ведьм. И тем не менее он заявил, что не может дать какое-либо иное объяснение делу и ни в коем случае не ошибается насчет увиденного. Все это дело было ему крайне неприятно, поскольку он предпочитал быть в хороших отношениях с соседями. Но он считал своим долгом дать показания и выполнил его. Вот каковы были его чувства, и викарий одобрил их, как сделал бы любой разумный человек.

Несколько недель спустя, когда майская луна была полной, викарий и сквайр снова встретились в парке и вместе прогулялись до Холла. Леди Фелл была у своей матушки, которая сильно занемогла, и сэр Мэтью был дома один. Ему легко удалось уговорить викария, мистера Кроума, разделить с ним поздний ужин в Холле.

В тот вечер сэр Мэтью был не очень хорошим собеседником. Темой разговора были в основном семейные и приходские дела. Как нарочно, сэр Мэтью составил меморандум, записав определенные пожелания и намерения относительно своего имущества – что впоследствии оказалось чрезвычайно полезным.