Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 90)

Весьма вероятно, так оно и было: во всяком случае, иные его привычки ясно свидетельствовали о чем-то нездоровом. В те времена было принято хоронить покойников по ночам и при свете факелов; и вот местный люд заметил, что всякий раз, как случаются похороны, Джон Пул торчит в окне либо первого, либо второго этажа – смотря по тому, откуда в этот час открывается лучший вид на кладбище.

Как-то ночью предстояло хоронить одну старуху. Она была довольно зажиточной, но в деревне ее недолюбливали. Поговаривали, что она нехристь и по ночам накануне Иванова дня или Дня Всех Святых отлучается из дому. Была она красноглазой и безобразной, и даже нищие никогда не стучались в ее дверь. Тем не менее, померев, она оставила церкви увесистый кошель с деньгами.

В ночь ее погребения не разыгралось бури – стояла тихая, спокойная погода. Однако же найти носильщиков и факельщиков оказалось непросто, несмотря на то что старуха отложила на грядущую церемонию куда большую сумму, чем было заведено. Усопшую предали земле, завернув в шерстяной саван, без гроба. На похороны явились лишь те, без кого они не могли состояться… да еще Джон Пул глазел из своего окна. Перед тем как засыпали могилу, священник наклонился и бросил на мертвое тело какой-то предмет; тот звякнул, а священник вполголоса произнес что-то вроде: «Да пропадут твои деньги вместе с тобой». Потом он поспешно направился прочь; за ним потянулись и другие односельчане, а завершать дело пришлось могильщику, его подручному да еще факельщику, который светил им, покуда они зарывали яму. Работу свою они выполнили не слишком старательно, и на следующий день (а это было воскресенье) прихожане начали пенять могильщику на то, что это захоронение – самое неопрятное на всем кладбище. И то была сущая правда: придя самолично взглянуть на холмик, могильщик обнаружил его в гораздо худшем состоянии, чем оставил ночью.

Меж тем у Джона Пула, слонявшегося по деревне, ни с того ни с сего сделался какой-то необычный вид: на лице его читались одновременно и ликование, и тревога. Вопреки своему обыкновению, вечерами он стал засиживаться в трактире – и намекнул тем, кому случалось с ним заговорить, что немного разжился деньгами и присматривает себе дом получше.

– Что ж, я не удивлен, – ответил ему кузнец в один из таких вечеров, – я и сам не стал бы жить в этом вашем доме. Мне бы ночь напролет мерещилась всякая всячина.

Трактирщик, хлопотавший рядом, поинтересовался у кузнеца, о чем это он толкует.

– Ну например, будто кто-то карабкается по стене в окно спальни или что-то в этом роде, – пояснил кузнец. – Скажем, старуха Уилкинс, которую схоронили неделю назад, а?

– Эй, нельзя ли поделикатнее? – бросил ему трактирщик. – Думаешь, мастеру Пулу приятно слышать такое?

– Да мастеру Пулу все равно, – возразил кузнец. – Он уже давно живет в этом доме и сам все знает. Я лишь о себе говорю. То похоронный звон, то факелы, когда кого-то хоронят, и эта могильная тишина, когда вокруг ни души; а только бродит слух, будто бы там огоньки мелькают… вы никогда не видели огоньков, мастер Пул?

– Нет, ни разу, – угрюмо отозвался мастер Пул и заказал еще порцию выпивки. Домой он отправился запоздно.

В ту ночь, когда Джон Пул уже лежал в постели у себя наверху, вокруг дома начал игру ветер, от стенаний которого хозяину решительно не спалось. Он встал, пересек спальню и подошел к маленькому стенному шкафчику, с позвякиванием вынул оттуда что-то и спрятал на груди, под ночной рубашкой. Потом проследовал к окну и глянул наружу, желая обозреть кладбище.

Вам когда-нибудь доводилось видеть в церквях медные мемориальные доски с изображением человеческой фигуры в саване, причудливо собранном в пучок на макушке? Что-то вроде такой фигуры как раз вылезало из кладбищенской земли, в том самом месте, которое было очень хорошо знакомо Джону Пулу. Он стремглав нырнул в постель и затаился.

Вскоре что-то тихо-тихо ткнулось в створку окна. Неимоверным усилием воли Джон Пул заставил себя оборотиться в ту сторону. К худшим его ожиданиям, перед ним на фоне лунного света чернел силуэт головы с причудливым пучком на макушке… Затем в комнате возникла чья-то фигура. На пол со стуком посыпалась сохлая земля. Низкий надтреснутый голос произнес: «Где он?», зазвучали шаги – кто-то заходил взад-вперед, неуверенно, спотыкаясь, точно с трудом передвигая ноги. Временами Джон мог рассмотреть, как этот кто-то шарит по углам, нагибается, заглядывая под стулья; наконец он услышал возню у стенного шкафчика – его пытались открыть. Потом донеслось царапание длинных ногтей по пустым полкам. Фигура повернулась, застыла на миг у края кровати и вскинула руки с хриплым криком: «Это ты забрал его!..»

Дойдя до этого места, его королевское высочество принц Мамилий (в чьих устах, полагаю, сказка оказалась бы гораздо короче) с громким воплем бросился бы на самую юную из придворных дам, которая ответила бы ему не менее пронзительным визгом. Ее величество королева Гермиона тотчас схватила бы сына и, подавив желание рассмеяться, встряхнула бы его и задала хорошую трепку. За принца – зардевшегося, готового разреветься и чуть было не отправленного в постель – заступилась бы его жертва, успевшая оправиться от потрясения, и в итоге ему позволили бы остаться до обычного времени отхода ко сну; а к тому моменту он уже успокоился бы настолько, что, желая всем собравшимся спокойной ночи, заявил бы, будто знает еще одну сказку, втрое страшнее этой, и при первом удобном случае ее расскажет.

Стенающий колодец

В 19** году в одной известной школе учились двое членов роты скаутов, которых звали Артур Уилкокс и Стэнли Джадкинс. Они были одногодки, жили в одном доме, числились в одном соединении и, само собой, состояли в одном патруле. Внешне они так походили друг на друга, что это вызывало недоумение, беспокойство и даже раздражение у старшин, которым приходилось иметь с ними дело. Но знали бы вы, насколько различались их характеры!

Это Артуру Уилкоксу директор школы как-то раз сказал, с улыбкой глядя на мальчика, вошедшего в его кабинет:

– Ну, Уилкокс, если ты еще немного пробудешь здесь, у нас иссякнет призовой фонд! Вот, возьми этот великолепно переплетенный том «Жизнь и деяния епископа Кена», прими мои сердечные поздравления и передай их своим чудесным родителям.

И о том же Уилкоксе провост в другой раз сказал вице-провосту, заметив мальчика, который в тот момент пересекал игровую площадку:

– У этого парнишки удивительный лоб!

– Что правда, то правда, – отозвался собеседник. – Такой лоб говорит либо о гениальности, либо о мозговой водянке.

В скаутском отряде Уилкокс заработал все возможные значки и знаки отличия: значок лучшего повара, лучшего картографа, лучшего спасателя, лучшего собирателя обрывков старых газет, значок за то, что, выходя из класса, не хлопал дверью, и многие другие. О значке лучшего спасателя мне еще представится случай упомянуть, когда мы перейдем к Стэнли Джадкинсу.

Вы вряд ли будете удивлены, узнав, что в честь Артура Уилкокса мистер Хоуп Джонс специально дописал по куплету к каждой сочиненной им песне, а младший наставник обильно прослезился, вручая ему медаль за примерное поведение в красивой бордовой коробочке, – эту награду единодушно присудил своему товарищу весь третий класс. Я сказал «единодушно»? Я ошибся. Нашелся один несогласный, Джадкинс mi[66], который заявил, что у него имеются веские причины голосовать против. Если не ошибаюсь, он делил комнату со старшим братом. Опять же, вы не удивитесь тому, что в последующие годы Артур Уилкокс стал первым и единственным в своем роде руководителем сразу двух школьных организаций (той, что состояла из стипендиатов колледжа, и той, куда входили оппиданы); такая двойная нагрузка, да еще в придачу к учебе, оказалась для него столь изнурительной, что в итоге семейный врач в категоричной форме прописал ему шесть месяцев полного покоя и вдобавок кругосветное путешествие.

Было бы заманчиво проследить шаг за шагом его путь к тем головокружительным высотам, которых он ныне достиг; но покамест об Артуре Уилкоксе достаточно. Время поджимает, и мы должны обратиться к совершенно иному предмету – карьере Стэнли Джадкинса ma[67].

Подобно Артуру Уилкоксу, Стэнли Джадкинс обращал на себя внимание наставников – но совсем по другой причине. Это ему младший наставник сказал, только без тени улыбки на лице:

– Ну что, Джадкинс, опять за старое? Ладно, продолжай в том же духе – и тебе придется пожалеть, что ты вообще переступил порог нашей школы. Вот тебе, получи, и еще получи, и считай, что еще легко отделался!

И это не кому иному, как Джадкинсу, довелось попасться на глаза провосту, когда тот пересекал игровую площадку и крикетный мяч что есть силы стукнул его по лодыжке, а неподалеку раздался крик: «Спасибо, отбили!»

– Думаю, – произнес провост после паузы, во время которой он потирал ушибленную ногу, – было бы лучше, если бы этот мальчик отбил свой мяч собой!

– Что правда, то правда, – согласился вице-провост, – и, если он подойдет ближе, уж я постараюсь, чтобы он себе что-нибудь отбил.

В скаутском отряде Стэнли Джадкинс не получил ни одного значка, кроме тех, которые он сумел стянуть у членов других патрулей. Во время состязания поваров его застигли за закладкой петард в чугунок соперников. В ходе состязания портных он умудрился так крепко пришить двух мальчиков друг к другу, что, когда они попытались встать, последствия оказались самыми плачевными. Значка за опрятность он не заработал, поскольку в пору летних занятий (а лето выдалось жаркое) наперекор уговорам учителей упрямо держал пальцы в чернильнице, утверждая, что «так прохладнее». На один подобранный им клочок бумаги приходилось по меньшей мере шесть брошенных банановых шкурок или апельсиновых корок. Старушки, завидев его, принимались со слезами на глазах умолять, чтобы он не помогал им переносить ведра с водой на противоположную сторону дороги: они слишком хорошо знали, к какому результату это с неизбежностью приведет. Но наибольшие упреки – и наиболее далеко идущие последствия – поведение Стэнли Джадкинса вызвало при состязании спасателей. Суть его, как вы знаете, состоит в том, что заранее выбранного мальчика младшего возраста и годной комплекции, связанного по рукам и ногам, бросают одетым в самое глубокое место Кукушкиной заводи и засекают время, за которое проходящий испытание скаут вытащит его на берег. Всякий раз, когда наступал черед Стэнли Джадкинса лезть в воду, его тут же схватывала судорога и он начинал кататься по земле, испуская отчаянные крики. Разумеется, это отвлекало всеобщее внимание от мальчика в пруду, и, если бы не Артур Уилкокс, список погибших был бы довольно длинным. Так или иначе, младший наставник счел необходимым выказать твердость и заявил, что состязания по спасению жизни должны быть отменены. Тщетно мистер Бизли Робинсон втолковывал ему, что за пять раундов пострадали всего четверо мальчиков.