Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 27)
– Вы говорите так, будто сами-то слышали.
– Утверждать наверняка не могу, но кое-что в этом роде я помню. Это произошло в школе, где я учился, тридцать с лишним лет назад, и у меня нет никаких объяснений случившемуся.
Школа, о которой я говорю, находилась неподалеку от Лондона. Она располагалась в просторном старинном здании – величественном особняке из белого камня, откуда открывался вид на великолепие окрестных земель; в парке возле школы росли высокие кедры – обычное дело для многих старых парков в долине Темзы – и древние вязы на тех трех-четырех лужайках, где мы что ни день играли. Мне кажется, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко готовы признать за своей школой хоть какие-то достоинства.
Я поступил туда в сентябре, году, наверное, в семидесятом или чуть позже, и среди мальчиков, которые прибыли в один день со мной, был шотландский паренек, с которым мы вскоре сблизились; назовем его Маклеодом. Нет нужды тратить время на рассказ о нем, главное – я с ним сдружился. Не скажу, что он как-то выделялся в учебе или в играх, но мне он пришелся по душе.
Школа была большая: в ней одновременно обучалось сто двадцать – сто тридцать мальчиков, и поэтому требовался значительный штат преподавателей, которые довольно часто менялись.
В один из семестров (вероятно, третий или четвертый с момента моего поступления) у нас в классе появился новый учитель по фамилии Сэмпсон – высокий полноватый бледный мужчина с черной бородой. Насколько я помню, он нам понравился: заядлый путешественник, он успел повидать мир и во время общих прогулок рассказывал нам увлекательные истории, так что между нами даже возникало своего рода соперничество за право шагать подле него. Помню также – боже правый, с той поры это впервые пришло мне на ум! – что у него имелся брелок на цепочке от часов, который однажды привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его вблизи. Это была, как я теперь понимаю, византийская золотая монета; на одной ее стороне красовался портрет какого-то смешного императора, а на другой – почти начисто стертой – владелец несколько варварски нацарапал собственные инициалы, Дж. У. С., и дату: двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Да, эта монета и сейчас как будто лежит передо мной; учитель сказал, что приобрел ее в Константинополе. Размером она была с флорин, возможно чуть меньше.
Так вот, вскоре произошло первое странное событие. Сэмпсон обучал нас латинской грамматике. Один из его любимых преподавательских методов – вероятно, и вправду хороший – заключался в том, что он заставлял нас самостоятельно составлять предложения, иллюстрирующие те правила, которые нам следовало усвоить. Конечно, для глупого мальчишки это отличная возможность сочинить какую-нибудь пакость: школьных историй про то, как это бывает, предостаточно, – или, во всяком случае, такое несложно себе представить. Однако Сэмпсон был поборником строгой дисциплины, и никому из нас даже в голову не пришло бы отчебучить нечто подобное. В тот раз он объяснял нам, как выразить на латыни запоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом «memini» («я помню»). Ну, почти все сочинили расхожие фразы вроде «Я помню своего отца», «Он помнит свою книгу» и тому подобную банальщину; скорее всего, большинство так и написало: «memino librum meum»[37]; мальчик же, о котором я упоминал, Маклеод, явно обдумывал что-то более замысловатое. Остальным хотелось поскорее сдать свои примеры и заняться чем-нибудь другим, поэтому сосед сзади пнул Маклеода под партой, а я, сидевший рядом, ткнул его локтем и шепотом призвал поторапливаться. Но он, похоже, продолжал витать в облаках. Я заглянул в его листок и обнаружил, что там нет ни слова. Тогда я толкнул его посильнее и сердито бросил, что он всех нас задерживает. Это произвело некоторый эффект. Маклеод вздрогнул, как будто очнувшись, а затем очень быстро нацарапал на листке пару строк и сдал вместе с товарищами. Поскольку он оказался последним или предпоследним, а у Сэмпсона было что сообщить ученикам, написавшим «meminiscimus patri meo»[38] и тому подобное, то прежде, чем учитель добрался до Маклеода, часы пробили полдень и опоздавшему пришлось задержаться в классе, пока его задание не проверят. Я вышел из школы, но, не найдя там ничего интересного, решил подождать своего приятеля. Когда он наконец появился, то ступал так медленно, что я тотчас догадался: что-то случилось.
«Ну, – спросил я, – и сколько ты получил?»
«О, не знаю, – отозвался Маклеод, – не много; но мне показалось, я сильно огорчил Сэмпсона».
«Чем же? Ты что, подсунул ему какую-то ересь?»
«Вряд ли, – сказал он. – По-моему, там все было правильно. „Memento“ совершенно точно означает „помни“ и предполагает далее родительный падеж, ну я написал: „Memento putei inter quatuor taxos“».
«Ну и чушь! – воскликнул я. – С фига ты это накатал? Что это значит?»
«Смешнее всего, – признался Маклеод, – что мне и самому это невдомек. Помню лишь, что это просто пришло мне в голову, вот я и нацарапал. Но я знаю, что́ я тогда об этом подумал, – потому что перед тем, как я это написал, у меня в уме возникло что-то вроде картинки. Мне кажется, это значит: „Помни колодец между четырьмя…“ А как называются эти темные деревья с красными ягодами?»
«Ты, наверное, говоришь о рябинах», – предположил я.
«Никогда о них не слышал, – возразил Маклеод. – Нет, сейчас сам вспомню… вот – тисы».
«Так, и что сказал Сэмпсон?»
«Ну, он повел себя очень странно. Прочел, вскочил, подбежал к камину и надолго застыл возле него спиной ко мне, не говоря ни слова. А затем, не поворачиваясь, тихо-тихо спросил: „Ну и что, по-твоему, это означает?“ Я сказал ему, что думал, только никак не мог вспомнить название этих дурацких деревьев; тут он стал допытываться, почему я это написал, и пришлось что-то наплести в ответ. Он сменил тему и принялся расспрашивать, давно ли я здесь учусь, где живут мои родители и все в таком духе; потом я ушел – а у него видок был немногим лучше, чем до этого разговора».
Что еще мы тогда сказали друг другу об этом странном эпизоде, я, признаться, уже запамятовал. На следующий день Маклеод слег с простудой или чем-то вроде того и вернулся в класс лишь спустя неделю, если не больше. Минул месяц, за который не случилось ничего примечательного. Если мистер Сэмпсон и впрямь был напуган, как считал Маклеод, он ничем не выдавал своего страха. Теперь-то я, конечно, совершенно уверен, что в его прошлом скрывалась какая-то крайне интригующая тайна, но, само собой, мы были в ту пору недостаточно проницательны, чтобы смекнуть о чем-то подобном.
А затем произошло другое событие – похожего толка. С того памятного дня мы несколько раз сочиняли примеры, иллюстрирующие те или иные правила, но ни разу не получали за них нагоняй – разве что когда делали ошибки. И вот однажды нам пришлось разбирать унылую штуку, именуемую условными предложениями, и Сэмпсон велел каждому придумать фразу с простым условием, которое предполагало бы следствие в будущем. Мы – хорошо ли, плохо ли – выполнили задание, сдали листочки, после чего Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он поднялся, издал горлом какой-то чудной звук и выскочил за дверь, находившуюся рядом с его столом. Мы посидели минуту-другую, а затем – допускаю, это было не вполне тактично – я и еще несколько учеников подошли к его столу взглянуть на разложенные там листочки. Я, разумеется, заподозрил, что один из учеников написал какую-нибудь гадость и Сэмпсон побежал жаловаться. Однако от меня не укрылось, что никаких бумаг он с собой не прихватил. Так вот, верхний листок был исписан красными чернилами (какими никто в классе не пользовался), и притом почерком, не принадлежавшим ни одному из нас. Все посмотрели на листок – Маклеод и прочие, – и каждый клятвенно заверил товарищей, что ничего похожего не писал. Тогда мне пришло в голову пересчитать листочки. Сомневаться не приходилось: их оказалось семнадцать, мальчиков же в классе было шестнадцать. Лишний листок я прихватил с собой и сберег – думаю, он сохранился у меня по сию пору. А теперь вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Вынужден заметить, ничего особенного – вполне простая и вполне безобидная фраза: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что, судя по всему, означает: «Если ты не придешь ко мне, я сам приду к тебе».
– Вы можете показать мне этот листок? – перебил рассказчика слушатель.
– Да, могу; но с ним связана еще одна странность. Когда в тот же день, ближе к вечеру, я вынул его из шкафчика – а это, несомненно, был именно тот листок, поскольку я намеренно оставил на нем отпечаток своего пальца, – никаких записей на нем не было и в помине. Как я уже сказал, я сохранил эту бумагу и с тех пор провел с нею ряд опытов, пытаясь отыскать следы симпатических чернил, но ничего не добился.
Впрочем, довольно об этом. Приблизительно через полчаса Сэмпсон вернулся, сказал, что ему сделалось дурно, и объявил урок оконченным. С опаской проследовав к своему столу, он мельком взглянул на верхний листок и, похоже, решил, что ему все почудилось; так или иначе, он не задал нам ни единого вопроса.