Монтегю Джеймс – Мистические истории. Абсолютное зло (страница 52)

Сдается мне, это была правильная задумка, и, сумей я вдохнуть в Роберта Дж. Динкла бодрость духа и регулярно давать ему уроки, мне удалось бы разбудить спящее воображение Хармони и жизнь на кладбище забила бы ключом. Но ему недоставало упорства. Ибо если мистер Шпигельнейл вообще обладал восприимчивостью к сверхъестественному, то в тот вечер, когда он вышел на опушку, наступил самый благоприятный для этого момент. К месту, где я прятался, он приблизился медленно, погруженный в размышления. Я не стал ни выть, ни стонать, ни что-то бормотать. Звуки, которые я издавал, не были голосом животного, человека или обычным гласом призрака. Как я уже указывал покойному Роберту Дж. Динклу, явлению призрака требуется что-то новенькое и оригинальное. И оно в самом деле привлекло внимание мистера Шпигельнейла. Он остановился. Фонарь в его руке дрогнул. Поначалу казалось, что он нырнет ко мне в кусты, но он передумал и заторопился к открытой поляне, словно бы испугался, но не хотел этого показывать, а там, под луной, во всей красе расхаживал Роберт, склонив голову и словно бы что-то ища на земле. Однако проповедник его не заметил – и даже прошел сквозь него. Я издал те же жуткие звуки. Это побудило мистера Шпигельнейла остановиться. Он обернулся, поднял выше фонарь, приложил ладонь к уху и стал присматриваться и прислушиваться. В десяти футах, не дальше, стоял Роберт и трясся от волнения, но пастор смотрел и слушал как ни в чем не бывало, и луч, сквозивший через бесплотный образ, ничуть не дрогнул. Проповедник опустил фонарь, протер глаза, сделал шаг вперед и снова всмотрелся. Призрак был что надо. Как я уже отметил, он волновался и во вздохах чувствовался легкий трепет, но достоинства и скорби ему было не занимать. Роберту не следовало так быстро отчаиваться. Я не сомневался: ему почти удалось материализоваться перед пастором, и надо было еще поднажать, а он увидел, как мистер Шпигельнейл, в ус не дуя, шагает домой, и прежде времени сдался. От меня-то ведь не укрылось, как пастор прибавил ходу, как дважды оглянулся, да и кухонную дверь захлопнул за собой, судя по звуку, с облегчением. Впрочем, если принять во внимание, из какой материи состоят призраки, сам собой напрашивается вывод, что герои из них никудышные. Такие туманные и сквозистые – откуда тут взяться упорству? По крайней мере, Роберт Дж. упорством не отличался.

«Я попросту потерял вкус к работе», – повторил он, когда я к нему подошел. Он сидел на дорожке, упершись локтями в колени и уронив голову на ладони, и мрачно шарил глазами по земле.

«Но Роберт…» – начал я, надеясь его подбодрить.

Он не слушал, не желал слушать. Он просто растаял.

Будь он настойчивей, он мог бы по своей части много чего натворить. С тех пор я многажды думал о нем и его гигантских возможностях. Они у него были, я уверен. Мне бы понять это в ту ночь, когда состоялось наше последнее совместное выступление, и тогда я ни за что бы его не отпустил. Но осознал я это слишком поздно. Случилось это на следующее воскресенье в церкви, когда мистер Шпигельнейл, окончив молебен, перешел, как обычно, к объявлениям. Склонившись над аналоем[236] и оглядывая паству сквозь большие затемненные очки, он печальным голосом произнес:

«Как это ни огорчительно, должен объявить, что в следующее воскресенье впервые за двадцать лет состоится совместная служба».

Разбирая на клиросе[237] ноты, я вздрогнул при этих словах; стало понятно, что происходит, или произошло, или произойдет что-то необычное.

«К несчастью, – продолжал мистер Шпигельнейл, – я должен буду уступить место на амвоне своему собрату из баптистской церкви[238], так как должен незамедлительно отправиться в Филадельфию[239], чтобы проконсультироваться с окулистом по поводу моего ухудшившегося зрения. Иные из моих дражайших братьев сочтут этот поступок несколько необычным, однако, если я их покидаю, на то имеется основательная причина. Быть может, они подумают, что я всполошился зря и вполне можно обойтись услугами врачей из Гаррисберга[240]. В таком случае позвольте мне объяснить, что я страдаю астигматизмом[241]. Дело не в том, что я чего-то не вижу, а в том, что я вижу вещи, о которых достоверно знаю, что их не должно быть, – дефект зрения, требующий, полагаю, помощи самых квалифицированных медиков. Занятия воскресной школы состоятся в половине десятого, богослужение – в одиннадцать. Темой я выбрал: „И старцы будут видеть видения“[242]».

Как мне хотелось, чтобы покойный Роберт Дж. Динкл присутствовал тем утром в церкви! Ему было бы приятно услышать, что его выступление хотя бы отчасти сработало, ибо за частичным успехом со временем пришел бы и полный. Что до меня, то моя голова шла кругом и думать я мог лишь о том, как бы радовался Роберт. Проповедь я не слушал совсем и, выдумывая, какие еще устроить выступления, забыл присоединить свой голос к заключительному антему[243]. Видите ли, мне грезилось, как бойко в Хармони заиграет жизнь: возвратятся добрые старые времена, когда у людей было воображение и они держали в голове что-то, кроме фактов. Нужно было только вернуть Роберта, а вслед за его успехом незамедлительно явятся в полной красе и старики Берри, и миссис Кламп. Я рассчитывал, конечно, с наступлением ночи легко найти своего призрачного приятеля, но не взял в расчет, насколько эти бесплотные духи слабохарактерны. И я его не нашел. Я мерз на магазинном крыльце, покуда луна не поднялась высоко над горным хребтом. Он не приходил. Я стал вполголоса звать – ответа не было. Я пошел на кладбище и сел на его надгробие. Это было самое тихое место, какое можно себе представить. Над головой скользили облака, в кронах деревьев вздыхал ветер, среди листвы проглядывала такая яркая луна, что можно было, наверное, читать надгробные надписи. Это была именно такая ночь, когда кладбищу полагается оживать, – самая подходящая для привидений. Я звал Роберта. Я прислушивался. Он не отвечал. Я слышал только, как кричит в пруду жаба, свистит в роще козодой и воет на луну собака.

Уильям Фрайер Харви

Через пустошь

Положение в самом деле было прескверное.

Температура у Пегги подбиралась к ста градусам[244], болел бок, и миссис Уоркингтон-Банкрофт не сомневалась, что это аппендицит. Но послать за доктором было некого.

Джеймс с экипажем отправился встречать ее мужа, которому наконец выпала возможность недельку поохотиться.

Адольфа она каких-то полчаса назад отослала к Эвершемам с запиской для леди Евы.

Кухарка, даже если обойтись без нее за обедом, не могла одолеть пеший путь.

На Кейт, как всегда, нельзя было положиться.

Оставалась мисс Крейг.

– Вы не можете не видеть, что Пегги разболелась не на шутку, – начала миссис Уоркингтон-Банкрофт, когда вызванная ею гувернантка вошла в комнату. – Трудность в том, что мне совершенно некого послать за доктором. – Хозяйка помедлила, поскольку обычно не пользовалась своим правом отдавать распоряжения, а предпочитала, чтобы прислуга сама изъявляла готовность.

– Так что, мисс Крейг, – продолжила она, – может быть, вас не затруднит пройтись до фермы Теббитов. Я слышала, там остановился какой-то врач из Ливерпуля. Конечно, я о нем ничего не знаю, но придется рискнуть, и он, надо полагать, будет рад случаю во время отпуска что-то заработать. Понимаю, дотуда почти четыре мили, и мне не пришло бы в голову к вам обратиться, но я боюсь, что это аппендицит.

– Очень хорошо, – сказала мисс Крейг, – наверное, я должна пойти; только я не знаю дороги.

– О, заблудиться невозможно, – заверила миссис Уоркингтон-Банкрофт, от волнения временно прощая мисс Крейг явную неохоту, с которой та согласилась выступить в путь. – Сначала две мили по пустоши до Редманс-Кросс. Потом налево и по дикой тропе через посадки лиственниц. Ферма Теббитов будет как раз под вами, в долине. И прихватите с собой Понтиффа, – добавила она, когда девушка шагнула за порог. – Бояться абсолютно нечего, но наверняка с собакой вам будет веселее.

– Что ж, мисс, – сказала кухарка, когда мисс Крейг зашла в кухню за своими ботинками, которые сохли у огня, – ей, конечно, лучше знать, но, по мне, нехорошо это – после случавшегося отправлять вас через пустошь в такую ночь. Ведь даже если вы приведете доктора, ничем он мисс Маргарет особенно не поможет. Когда-никогда такое случается с каждым ребенком. Доктор велит всего-навсего уложить ее в постель, а она и так уже лежит.

– Не вижу, чего там бояться, – ответила мисс Крейг, зашнуровывая ботинки, – если только вы не верите в привидения.

– Это уж как сказать. Во всяком случае, я не лягу в постель, пока не удостоверюсь, что простыни достаточно длинные, чтобы в случае чего накрыться с головой. Но вы не пугайтесь, мисс. Думаю, привидения лают, но не кусаются.

Несколько минут мисс Крейг развлекалась тем, что пыталась представить себе лай привидения (именно так, а не классический призрачный лай), но на душе почему-то не стало спокойней.

От природы обладавшая нервозным складом характера, она к тому же жила рядом с людской, где до нее долетали отголоски таких историй, каких не услышишь в гостиной.

Ее бросало в дрожь от одного названия «Редманс-Кросс»; на этом месте вроде бы было совершено чудовищное убийство. Историю она забыла, но название помнилось.