Монтегю Джеймс – Мистические истории. Абсолютное зло (страница 51)
«Так и есть», – подтвердил я.
Он был едва виден, хотя я, расхрабрившись, взошел на крыльцо и приблизился вплотную.
Без всякого предупреждения он вдруг издал жуткий стон, от которого мурашки забегали по моей спине шустрее прежнего. Подскочив, я уставился на него во все глаза: его силуэт в лунном свете делался все четче и плотней.
«Вот и порядок, – довольно захихикал Роберт, – теперь ведь ты в меня веришь? Присядь эдак боязливо на краешек скамьи, но только не успокаивайся, а не то я исчезну».
Распоряжения призрака я исполнил в точности. Но, имея дело с таким безыскусным и приятным собеседником, трудно было поддерживать в себе испуг, и не однажды я про это забывал. Заметив, что я щурюсь, как подслеповатый, он выдавал стон, от которого у меня стыла кровь. От этого он вновь загорался, и его свечение в лунных лучах становилось ярким и ровным.
«Хармони все больше полагается на науку, на разум, – очень печально проговорил он. – Что не может быть объяснено с помощью арифметики или географии, то объявляется несуществующим. Подобные идеи поощряют даже проповедники, по словам которых Адам и Ева – не более чем аллегории. В результате кладбище сделалось самым застойным местом в городе. Тебе там попросту нечего делать. Если человек слышит в комнате стон, он встает и плотнее закрывает шторы, или кидает тапком в крысу, или винит во всем ветер, воющий в дымоходе. Когда я только-только умер, в городе еще водилось несколько духов, но все они горько жаловались на трудные времена. Прежде на кладбище не было недостатка в хорошем обществе. Но то один, то другой дух не выдерживал и исчезал. Ушли все старики Берри. Мистер Упл удалился, когда его приняли за белого мула. Миссис Моррис А. Кламп, которая являлась у пустого дома за мельницей, удалилась в негодовании за неделю до моего прибытия. Я постарался подбодрить немногих оставшихся, ссылался на спиритуалистов, которые трудятся в долине и вот-вот нагрянут в город, однако они больше ни на что не надеялись и таяли один за другим, пока я не оказался в одиночестве. Если положение не исправится, мне тоже скоро придется уйти. Досадно до ужаса! И одиноко. Люди вольготно прохаживаются среди могил, словно меня и в помине нет. Не далее как прошлой ночью по кладбищу гулял со своей дамой сердца мой мальчик Осси, и где, ты думаешь, они сели отдохнуть, полюбоваться луной и побалакать о всякой ерунде? На моем могильном камне! Я стоял перед ними и выделывал все приличествующие призраку штучки, но в конце концов устал и потерял терпение. Они нисколечко не обращали на меня внимания».
Бедняга так расстроился, что чуть не заплакал. При жизни Роберт никогда так не раскисал; у меня сжалось сердце при виде того, как он хлюпает носом и подносит к глазам платок.
«Может, нужно было больше шуметь?» – сочувственно предположил я.
«Я делаю все, что принято, – возразил он, несколько обидевшись на мое замечание. – Мы, так сказать, ограничены в возможностях. Я парю кругами, стенаю, бормочу нескладные слова, иногда могу стянуть с человека одеяло или показать, где спрятан клад. Но что толку от этого в таком просвещенном городе, как Хармони?»
Я часто имел дело с людьми, которые сетовали на свои несчастья, но ни один не вызвал у меня такого участия, как покойный Роберт Дж. Динкл. Он так жалобно смотрел и говорил, был такой беспомощный, располагающий и трогательный. Прежде я неплохо его знал, и теперь он мне нравился больше. И мне захотелось что-нибудь для него сделать. Долгое время мы сидели и размышляли; он дымил трубкой, выдувая из нее клубы тумана, а я придумывал, как бы ему помочь.
«Трудность отчасти в том, что ты сказал, Роберт, – допустил я, – но отчасти и в том, что ты слишком слабо шумишь. Спящее воображение просвещенного Хармони так не разбудишь. Но если я естественными средствами немного тебе помогу, ты, пожалуй, сумеешь расшевелить город».
В жизни не видел такой радостной улыбки и такого благодарного взгляда, как те, которыми одарил меня бедняга-призрак.
«Ах, – ободрился он, – с твоей помощью я смогу сотворить чудеса! С кого мы начнем?»
«Если из того запаса воображения, какой имеется в Хармони, вычесть мое, весь остаток придется на преподобного мистера Шпигельнейла».
Лицо Роберта сделалось зримее.
«С ним я пытался, и не один раз, – вроде как заспорил он. – И все, чего от него добился, – это жалоба на то, что жена разговаривает во сне».
Чего-чего, а спорить я не собирался. Я настроился действовать и не стал терять время. Роберт Дж., как собака, следовал за мной по пятам до самого моего дома, но внутрь я его не пригласил, чтобы не беспокоить матушку. Дома я прихватил молоток, гвозди и тяжелое свинцовое грузило с рыболовной сети, и вскорости перед окном гостиной Шпигельнейлов заработал распрекраснейший часовой механизм, а я, спрятавшись в кусте сирени, натягивал веревку, на которой был подвешен груз. Перед домом было открытое место, залитое лунным светом, и там, в паре футов над землей, принялся прогуливаться Роберт Дж., заламывая на ходу руки и испуская самые жалостные стоны. Я часто бывал на представлении «Хижины дяди Тома»[234], но за всю свою жизнь не видывал такого спектакля. И каковы оказались последствия? В верхнем этаже поднялось окошко, из которого выглянула озаренная луной физиономия преподобного мистера Шпигельнейла.
«Кто там?» – строго спросил он. Посмотрели бы вы при этом на Роберта! Он как будто глотнул свежего воздуха. Воспарив выше, он заработал руками, как мельница, и громко забулькал горлом. Но проповедник и бровью не повел.
«Поимейте стыд, молодежь», – произнес он сурово.
«Громче, громче!» – крикнул я Роберту Дж., и он забился в адских судорогах.
«Да слышите вы все, не прикидывайтесь. – На этот раз голос пастора звучал огорченно. – Гляжу я на вас, заблудшие овцы, и сердце мое полнится печалью».
От этих спокойных и вызывающих слов Роберт Дж. застыл с широко раскрытыми глазами. Чтобы привести его в чувство, я посильнее толкнул груз, и звук достиг ушей миссис Шпигельнейл, которая выглянула в окно из-за плеча проповедника. Бедняга-дух, стараясь взять себя в руки, принял самую трагическую из своих поз, которую, как он мне объяснил позднее, подглядел в какой-то книге и которой очень гордился. И что же?
«Ты слышишь, дорогая? В кустах как будто кто-то есть». – Мистер Шпигельнейл насторожился.
«Не иначе как Осси Динкл с этой шпаной, его дружками», – отозвалась она своим обычным недовольным тоном.
Бедный Роберт! Эти слова лишали его последней надежды.
«Разве я не хорошо показался?» – встревоженно спросил он.
«Я очень даже хорошо тебя вижу, – с ударением произнес я. – Никогда ты не выглядел лучше».
Окошко опустилось столь внезапно, что я не знал, как это объяснить. Роберт Дж. понял это в свою пользу и, радостный, подлетел ко мне.
«У меня получилось! – Он так зашелся от смеха, что раздулся вдвое и, если бы не придерживал свои бока, непременно бы лопнул. – Ну наконец-то я показался во всей красе, наконец принес миру какую-то пользу. Ты не представляешь себе, что это за радость: знать, что выполняешь свою миссию и с честью носишь свое имя».
Бедняга-дух! Он решил обсудить случившееся тут же, на месте, уселся на мягкие ветви сирени и, пыхая туманом, принялся трещать. Мне было приятно видеть его таким счастливым, и я собрался и сам отметить добрым табачком свой успех по привиденческой части. Но спокойствие длилось недолго. Услышав звон ключей, мы насторожились. Парадная дверь распахнулась, наружу вылетел преподобный мистер Шпигельнейл, спрыгнул с крыльца и стремглав понесся через лужайку. Тут я выбросил из головы покойного Роберта Дж. Динкла, потому что от пастора меня отделяло каких-то несколько футов. Мне бы не понадобилось так торопиться, но только, видите ли, я исполнял басовую партию в церковном хоре и сомневался, поверит ли пастор, если я объясню свои действия интересами Науки и Истины. Меня подталкивал инстинкт. Калитка не была помехой – я одолел ее влет и припустил по улице, чувствуя на затылке дыхание пастора. Но я его обскакал. Он притомился после первого же спурта[235] и отстал, и я неспешной рысцой вернулся домой в постель.
Роберт же был близок к тому, чтобы окончательно сдаться.
«Я попросту потерял вкус к работе, – сказал он следующим вечером, когда мы встретились на крыльце магазина. – Сто лет назад от такого явления весь город бы обезлюдел, а нынче его списывают на естественные причины».
«Это потому, что мы оставили после себя материальные улики: веревки и грузила под окном гостиной».
«А если нам поработать прямо в доме? – встрепенулся Роберт. – Ты мог бы спрятаться в чулане и подвывать, пока я выступаю».
Ну как большой ребенок! Видя, что за этим предложением нет ничего, кроме простодушия, я даже не стал смеяться.
«Чтобы пастор поймал меня в своем чулане? – сказал я. – Я слишком им дорожу, чтобы такое допустить. Для нас есть место получше: там, где он срезает путь, когда по средам возвращается с вечернего собрания в церкви. Будем соблюдать достоинство, устроим представление не такое громкое, но печальное и трагическое. Вчера мы хватили лишку, Роберт. В следующий раз ходи туда-сюда, вроде как в раздумьях, и потихоньку вздыхай. Если он тебя заметит, то самое милое будет взять его под руку и проводить домой».