Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 21)
Меня охватило смутное предчувствие новой беды.
– Что? – нервно спросил я.
– Я говорю, я уже раскаиваюсь, что постарался тебе помочь в истории с рукописью. Признаюсь, сочинение – особенно стихов – для меня адский труд, и мне жалко себя: столько труда потратил, чтобы написать материал взамен размокшего, а в ответ одна черная неблагодарность.
– Не понимаю, – встревожился я. – О чем это ты?
– Я написал и отослал в газеты, где тебя печатают, полдюжины стихов и рассказов.
– Какое же это имеет отношение ко мне?
– Большое. Тебе поступит гонорар.
– Т… ты… ты… ты… что сделал? – завопил я.
– Подписал их твоей фамилией. Самое длинное – сонет «Углепогрузчику». Думаю, на целых шесть журнальных страниц, не меньше…
– Идиот! – крикнул я. – В сонете не бывает больше четырнадцати строк!
– Ну как же, бывает, – спокойно возразил призрак. – В том твоем сонете – больше четырех сотен. Еще я написал катрен «О Бессмертии», длиной три страницы – без ложной скромности, в жизни не читал ничего забавней. Отправил в «Уикли Методист».
– Боже, Боже, Боже! – простонал я. – Катрен на три страницы!
– Да. – Призрак преспокойно закурил одну из своих чертовых сигар. – А вся слава достанется тебе.
В моей душе вспыхнул луч надежды, и я зашелся смехом.
– Они поймут, что рукопись не моя. В редакции «Уикли Методист» знают мой почерк.
– Это точно. – И призрак обратил в прах все мои надежды. – Вот поэтому я позаботился узнать, какой ты пользуешься машинкой. Мой катрен отпечатан на машинке той же фирмы.
– Но письмо – сопроводительное письмо к рукописи? – ввернул я.
– Ну, с этим совсем просто. Я отпечатал его на той же машинке, на тонкой бумаге и в конце скопировал на просвет твою подпись. Все будет хорошо, дружище. Никто ничего не заподозрит.
Бросив взгляд на призрачные часы, извлеченные из призрачного кармашка, мой недруг исчез, а я остался наедине с горем, подобного которому не знал всю свою жизнь. Из-за призрака я потерпел крах как член общества, как лектор, а во время морской поездки просто как человек со здравым умом, а теперь он нацелился в самую уязвимую точку – мои литературные амбиции. Я не мог успокоиться, пока не прочитал тот самый «трехстраничный» катрен «О Бессмертии». Зная своего недруга как пошляка, я не сомневался: под моим именем появился опус, за который мне, даже в самом безразличном и беззаботном настроении, будет невыносимо стыдно. Утешало лишь одно: и его стихи, и машинопись, и скопированный им автограф так же призрачны, как он сам, и соответственно так же недоступны глазу большинства окружающих. Вскоре, однако, я убедился в тщетности этой надежды; на следующее утро мне на дом принесли дюжину пакетов от лучших «потребителей» моей продукции с сентиментальной писаниной этого… этого… Ладно, ни в одном языке не найдется пристойного слова для его обозначения. Чтобы подобрать подходящий к случаю эпитет, мне пришлось бы изучить арийский язык – ну, или Киплинга. Все подробности, все мелкие детали говорили о том, что внутри возвращенных пакетов находятся плоды моего творчества. В верхнем углу конвертов были обозначены мои фамилия и адрес. Почерк ничем не отличался от моего, хотя я в жизни не делал этих надписей. Толстенные рукописи, судя по виду, были набраны на моей пишущей машинке и снабжены подписями, которые я не отличил бы от своей.
А сами сочинения!
Но «сочинения» – не то слово… Собственно, этому безобразию просто нет названия, даже самый примитивный, изобилующий непристойностями язык тут бессилен. И каждый пакет сопровождало письмо из редакции периодического издания, куда был послан рассказ или стих. Мне настоятельно советовали
Я тут же сел и написал соответствующим издателям письма с подробным объяснением происшедшего – и все они вернулись невскрытыми; адресаты, как правило, сообщали, что уделят время просмотру не ранее, чем через год, когда я хорошенько отдохну, а редактор «Уикли Методист», с которым у меня сложились самые приятельские отношения, не поленился отправить моему брату телеграмму с советом обеспечить мне надежный присмотр. В своем сердечном, хотя и неуместном, участии он дошел до того, что тиснул частное объявление, сводившееся примерно к следующему: «С прискорбием должен сообщить читателям, что один из наших лучших авторов, мистер Такой-то (то есть я), вследствие внезапной и тяжелой болезни, вызванной нервным истощением, лишен возможности выходить из дома». Засим следовал обзор моих литературных заслуг, в котором явственно опознавался заготовленный заранее некролог.
Пока я со слезами на глазах читал этот некролог, голос за спиной, с характерным для кокни выговором, произнес:
– Выпих номер пять!
Призрак заливисто засмеялся, а я со всей силы швырнул в него чернильницу, единственным результатом чего стали испорченные обои.
IV. Провал
Испорченные обои, не говоря уже о потере средств к существованию, – на пятом выпихе мое терпение кончилось. С трудом взяв себя в руки, я надел шляпу и кинулся на телеграфную станцию, чтобы отправить Питерсу послание с пометкой «срочно».
«Бога ради, нужен твой экзорцизм. Немедленно доводи его до совершенства и вези сюда, – гласила телеграмма. – Ответ оплач.»
Ответ Питерса, скорый и крайне дурашливый, не добавил мне спокойствия.
«Не знаю, с чего мне оплакивать ответ, но нужно так нужно. Обещаю оплакать. Но о чем плач? О твоем здравом рассудке?» – телеграфировал он. Посылать такую телеграмму человеку, попавшему в затруднительное положение, – настоящая низость, и я вовек не простил бы Питерса, если бы он к тому же не оплатил свое послание. Я взъярился и готов был изругать его на все корки, но неугомонный призрак явился снова и отвлек меня.
– Ну, что ты обо мне думаешь? – Призрак преспокойно устроился на моей оттоманке. – Выпих что надо, а? – Он обратил внимание на кляксу на обоях. – Новое слово в декоре. Тебе бы устроиться на работу в обойную фирму. Дать тебе правильную мишень и побольше чернил – и будет из клякс такая картина, что куда там любому мастеру.
Я сделал вид, что его не замечаю, и мы немного помолчали, а затем он снова заговорил:
– Не в духе, а? Я тебя не осуждаю. Ничто так не травит душу, как бессильный гнев. Говорят, некоторые от него даже лопаются. Мне и раньше случалось доводить людей до ручки – опыт есть. Как-то один парень нанял мой кеб сроком на час. Катались по всему Лондону, потом остановились у таможни; он зашел внутрь, я ждал снаружи. Ждал-ждал, но так и не дождался. Понятное дело, парень улизнул через черный ход. Ловкий фокус, меня провели за нос, но только до поры до времени; сделавшись призраком, я начал донимать его на регентский манер. Я отыскал ловкача через три года после своей кончины, и до последнего дня мой призрачный кеб его преследовал. Пойдет в церковь – моя упряжка прямиком за ним, по центральному проходу. Явится к девице с визитом – кеб тут же, в гостиной, лошади ржут-заливаются, копытом бьют. Понятно, другие не видели ни меня, ни лошадей, ни кеба, но он-то видел – и божечки, как же он на стенку лез! Злобой наливался, а сделать ничего не мог и под конец лопнул, как мыльный пузырь! Ухохотаться можно. Лошади, и те смеялись.
– Спасибо за историю. – Мне захотелось позлить его своим спокойствием. – Я ее запишу.
– Запиши, – кивнул призрак. – Зачтется мне как шестой ловкий выпих. Читатели и так говорят, что фантазия у тебя уж больно необузданная. Опубликуй этот рассказ – и твоему сочинительству конец.
– Опять же спасибо, – все так же мирно отозвался я. – На сей раз за намек. Совет верный, не стану записывать.
– Не записывай. И пусть эта идея сидит у тебя в голове как заноза. Как ни поступишь, всяко будет мне на пользу.
И призрак снова исчез.
На следующее утро ко мне приехал Питерс.
– Вот и я, – поздоровался он. – Метод наконец отлажен, сможешь, наверно, воспользоваться. Тебе ведь нужна помощь. Я это понял, как только прочел телеграмму. Ты весь на нервах. А какое у тебя в доме отопление?
– При чем тут отопление? – вскинулся я. – Испарить гаденыша не получится.
– Я и не собираюсь. Пробовал раньше, не работает. Мой метод другой, лучше. Ты обращал внимание на то, что бывает, когда куришь в доме, обогреваемом горячим воздухом из печи? Когда облако дыма попадает в струю воздуха от заслонки, его вертит и крутит, пока не отпустит или не разорвет на куски?
– Да, обращал. Ну и что?
– Почему бы тебе не наладить с твоим кокни дружеское общение, чтобы он завел привычку наведываться каждую ночь? Ты бы, выждав удобный случай, направил на него струю воздуха от печи, которая оставит от призрака одни ошметки.
– Господи! – возликовал я. – Старина, да ты гений!
Вскочив с места, я тряс Питерсу руку, пока он не запросил пощады.
– Прибереги силы для призрака, – посоветовал он. – Они тебе понадобятся. Развлечение не для слабонервных – наблюдать, как он станет дергаться и извиваться, распадаясь постепенно на куски. Так в стародавние времена четвертовали преступников.
Услышав это, я содрогнулся и чуть было не отверг наш план, но при мысли о катастрофе, которая мне грозит, преодолел эту минутную слабость.
– О, не знаю. – Я покачал головой. – Зрелище жуткое, конечно, но будут в нем и приятные стороны. Дом словно специально устроен для такой операции, особенно при теплой погоде. Однажды горячим воздухом от печки выдуло в форточку рукопись стиха – она лежала на столе у противоположной стены.