Монтегю Джеймс – Экзорцист. Лучшие мистические рассказы (страница 18)

Вопрос: Помнит ли священник, что происходило накануне Дня Всех Святых в церкви до того, как он упал в обморок?

Ответ: Нет. Грех говорить о таких вещах перед лицом высокого церковного собрания. Он всего лишь невежественный человек, к тому же сумасшедший. И очень хочет есть.

Он получает кусок белого хлеба со стола самого господина аббата. После этого перекрестный допрос продолжается.

Вопрос: Что он помнит из событий, произошедших в День Всех Святых?

Ответ: Он считает, что не всегда был сумасшедшим. И не всегда сидел в тюрьме. Ему кажется, что когда-то он плыл в лодке по морю и т. д.

Вопрос: Помнит ли свидетель, бывал ли он когда-либо в церкви города Дюн?

Ответ: Не помнит. Но уверен, что не всегда сидел в тюрьме.

Вопрос: Слышал ли свидетель когда-либо вот такие звуки? (Господин аббат приказал своему шуту, прекрасному музыканту, заиграть на свирели.)

При этих звуках свидетель задрожал с головы до ног, разрыдался, упал на колени, схватил господина аббата за полы сутаны и попытался спрятать в них голову.

Вопрос: Почему он испытывает такой неподобающий ужас в присутствии доброго господина аббата?

Ответ: Свидетель не в силах слышать звуки свирели. От них у него стынет кровь. Он много раз говорил господину настоятелю, что больше не останется на ночь в караульне. Он боится за свою жизнь. Он не осмеливается осенять себя крестным знамением и не может читать молитвы, потому что боится огромного дикого человека. Этот человек схватил святой крест, разломил его пополам и принялся забавляться с обломками. В это время с крыши слетели все горгульи и пустились в пляс, встав на задние ноги и завывая, а дикий человек играл на церковном органе. Чтобы чудовища не забрались в караульню, свидетель быстро составил круг из маленьких крестиков, сложенных из стеблей ржи. Ах, ах, ах! Опять эти звуки! Воют волки!

Всеобщая суматоха.

Следующий пункт. Больше от свидетеля не удается добиться ничего. Он падает на пол и начинает биться как одержимый. Его быстро удаляют с глаз его преосвященства господина аббата и его преподобия отца настоятеля».

III

На этом записи допросов прерываются. Удалось ли высокому церковному собранию выяснить правду об ужасных событиях, происходивших в церкви города Дюн? Догадались ли они, что послужило причиной?

– А причина и в самом деле была, – сказал антиквар, снимая очки, – вернее, существует до сих пор. Сейчас вы поймете то, чего шесть веков назад не могли понять ученые духовные лица.

Он встал, взял с полки ключ и повел меня к себе домой. Жил он на берегу реки Нис, в миле от Дюна.

Между низкими фермами виднелись соляные топи, покрытые сиреневыми зарослями кермека. Это был Остров Птиц – огромная песчаная отмель в устье Ниса, где собирались все виды морских пернатых. За ним, озаренные зловещим красным светом вечерней зари, мелькали белые гребешки морских волн. С другой стороны простиралась суша, где высоко над крышами домов возносила свой шпиль церковь города Дюн: виднелись ее высокая звонница, ломаные изгибы фронтонов и контрфорсов, а сидящие на крыше горгульи и окружавшие церковь сосны на фоне кроваво-красного неба казались совсем черными.

– Я же вам говорил, – рассказывал антиквар, вставляя ключ в замок одной из дворовых построек, – что распятие подменили. Сейчас в церкви Дюна висит вовсе не то чудотворное распятие, которое было выброшено на берег волнами в тысяча сто девяносто пятом году. Я считаю, что в нашей церкви находится скульптурная копия, о чем есть соответствующая запись в архивах монастыря Сен-Лу. В тысяча двести девяносто девятом году ее предоставили аббату камнерезы Этьен Ле Мае и Гийом Пернель, и в том же самом году в Дюне прекратились сверхъестественные явления. А подлинный образ Спасителя вы сейчас увидите и все поймете.

Антиквар открыл дверь, вступил в низкий сводчатый коридор, зажег фонарь и пошел вперед. Очевидно, мы попали в подвал какого-то средневекового здания: в темноте между массивными колоннами витали запахи вина, влажной древесины и еловых веток, которыми были утыканы стены.

– Здесь, – антиквар поднял фонарь над головой, – его и заточили, но прежде проткнули железным прутом, как вампира, чтобы он больше не ожил.

Изваяние стояло, прислоненное к темной стене, в окружении вязанок хвороста. Фигура была выше человеческого роста, обнаженная; руки отломаны по самые плечи, голова с растрепанными волосами тянулась вверх, лицо искажено от невыносимой муки, мышцы напряжены, как у всех распятых, ноги связаны веревкой. Такие изображения я видел во многих музеях. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть ухо: оно было в форме остроконечного листа.

– Ах, я вижу, вы все поняли, – сказал антиквар.

– Да, я понял, – ответил я, не зная, что он имеет в виду. – Эта статуя – вовсе не Христос, а древний сатир Марсий, ожидающий кары.

Антиквар кивнул.

– Именно так, – сухо подтвердил он. – Это все объясняет. И мне кажется, аббат и настоятель поступили предусмотрительно, когда проткнули его железным прутом, вынося из церкви.

Джон Кендрик Бангз

Неудавшийся экзорцизм

Перевод Людмилы Бриловой

I. Случай на юбилее

Ну вот, опять. Меня снова осаждал призрак, и на этот раз самый мерзкий из всех, каких я до сих пор имел удовольствие лицезреть. Невзрачный, приземистый, простецки одетый и донельзя вульгарный. На своем веку я перевидал немало кокни, включая и самых злостных, но этот перекокнил их всех, а хуже всего то, что я не нахожу способа от него избавиться. Он преследует меня, как ангел мести, уже полгода, и против него оказались бессильны все испробованные мной приемы экзорцизма, в том числе и тот, который порекомендовал мой друг Питерс – а ведь Питерс знает о привидениях больше, чем кто бы то ни было, исключая меня. После первой встречи с этим низкопробным субъектом, состоявшейся в Лондоне, существование мое было отравлено, и все силы я по сей день вынужден отдавать бесплодной борьбе.

Прошлым летом, а именно 21 июня, я рано утром собрался посмотреть торжественную процессию в честь шестидесятилетия пребывания на английском престоле ее величества королевы Виктории, для чего занял удобное место на углу Нортумберленд-авеню и Трафальгарской площади. Я попал в третий ряд зрителей, но это меня не смущало, поскольку те, кто стоял впереди, уступали мне ростом. К тому же здесь мне не грозили полицейские дубинки, а ведь на свете нет никого опасней лондонской полиции. Ей чуждо добродушие ирландских бобби, которые не мешают веселиться нью-йоркской толпе: того, кого вытолкнут за ограничительную линию, бобби лишь слегка пощекочет кончиком дубинки, тогда как его лондонский коллега вобьет бедняге голову в плечи.

Я еще в 1887 году, при праздновании пятидесятилетнего юбилея царствования, изучил манеру английской полиции обращаться с толпой и теперь утешался сознанием, что до моей головы доберутся не раньше, чем разнесут два передних ряда голов, а кроме того, имел в виду, что, когда первый ряд будет повержен, настанет время уносить ноги, пусть даже не досмотрев зрелище до конца.

Прошло совсем немного времени, и толпа, выстроившаяся вдоль ограничительной линии от авеню до набережной Виктории, начала немилосердно напирать сзади; пришлось прикладывать все силы, чтобы устоять на месте, тем более что малорослый кокни передо мной, к узенькой спине которого была притиснута моя жилетка, вообще не сопротивлялся давлению. Странное дело, но его присутствия вроде бы и не ощущалось – твердой опоры я не находил. Чтобы удержать задние ряды, я, как норовистая лошадь, врос ногами в землю, а туловище откинул назад под углом в семьдесят пять градусов.

Силы и упорства мне не занимать, однако с каменной стеной толщиной десять футов я сравниться не могу; давление росло, сопротивляться было невмочь, волей-неволей пришлось потревожить моего хлипкого соседа. Обернувшись, он выразил свое недовольство несколькими непригодными для печати фразами, но не сделал ни малейшей попытки мне подсобить: размазня из зеленого горошка, а не спина.

– Простите, – извинился я, – ничего не могу сделать. Вот если полисмены забегут сзади и проредят толпу, которая на меня напирает, тогда я перестану вас пихать.

– Скажу вам одно, – огрызнулся он, – если не слезете с моих ребер, я буду вам являться до конца ваших дней.

– Мне было бы куда проще, будь у вас внутри не каша, а позвоночник, – вспылил я. – Что вы такое вообще: медуза или гуттаперчевый человек?

Ответить он не успел, потому что задние ряды поднажали еще больше, притиснув меня к мужчине из первого ряда, и я с ужасом увидел, как бока коротышки поперло в разные стороны, а в середине, по всей длине, образовалась складка. Он напомнил мне вырезанную из бумаги куколку – до того, как ее полностью расправят.

– Боже правый! – пробормотал я. – Что это было?

– Пу-пу-пустите же! – заверещал он. – Не видите, что ли, вы меня совсем ужали? Взад осадите, чтоб вас!

– Не могу, – выдохнул я. – Простите, но…

– Да подавись своим «простите»! Это мое место, болван…

Этого я уже не стерпел и, не имея возможности размахнуться ногой, поддал ему коленом. Не будь я так зол, я раньше бы догадался, в чем тут дело. Колено прошло насквозь и придало ускорение мужчине из первого ряда, бросив его на фалды стоявшего впереди полицейского. И это еще хорошо, ведь если бы пострадавшим не занялась полиция, он мог бы в бешенстве меня ударить. Когда его уносили на носилках, человечек-медуза вернул себе нормальные пропорции – словно бы надули резиновую игрушку.