Мона Авад – Зайка (страница 54)
– Может, мы могли бы как-нибудь выпить кофе или еще что-нибудь сделать вместе, – продолжает она. – Встретиться, как-нибудь, – уголок ее рта приподнимается в подрагивающей улыбке.
Теперь я замечаю, что она накрасила губы помадой, бледно-бледно-розовой, вместо своего обычного бесцветного блеска.
– Да, конечно, – лгу я.
Она улыбается с таким облегчением, что мне почти что ее жаль.
– Когда? – настаивает она. – Когда ты…
Но тут из коридора снова доносится звук шагов. Она резко замолкает и утыкается взглядом в коробочку. Игнорирует звук каблуков, которые приближаются к нам все ближе и с каждым шагом все красноречивей выстукивают имя своей владелицы. И это не тихое клацанье, а громкое, даже оглушительное «клак-клак-клак!». Пока она, наконец, не заходит в дверь. Кира. Также совсем одна. Кира, которая никогда не бывает одна. Кира, которая всегда цепляется за руку подружки с таким видом, будто заблудилась в сказочной чаще. Кира в темно-красном бархатном платьице и красном плаще с капюшоном. С такой же белой коробочкой в руках. Кира, которая не визжит от счастья при виде своей дорогой подруги, Кэролайн, которая в этот момент смотрит на ее длинные стройные ноги в сетчатых колготках так, словно это пара ядовитых змей. Кира, которая не заключает Кэролайн в сокрушительные объятия и даже не садится рядом с ней. Которая вместо этого бросает взгляд на свежие шрамы Кэролайн, чуть закатывает глаза и садится рядом со мной.
– Сэм, – бросает она, но не приторно-сладким высоким голоском, а глубоким, прямо-таки как колодец. Настоящим. Она сжимает мою ладонь и улыбается иссиня-черными губами. – Давненько не виделись.
Кира начисто игнорирует присутствие в комнате Кэролайн. Кэролайн начисто игнорирует Киру. И они обе начисто игнорируют собачку Фоско, которая сходит с ума и нарезает вокруг них бешеные круги, отчаянно пытаясь привлечь их внимание.
– Итак, Сэм, расскажи мне, – говорит Кира, похлопывая меня по руке. Ее голос еще глубже падает в бездонный колодец: – Как поживаешь? У меня, кстати, все чудесно, – походя говорит она. – Работа, – загадочная улыбка, – продвигается отлично.
С ней определенно что-то не так. Пропали ее кошачьи ушки. Волосы спадают на спину свободным рыжим водопадом. Она напоминает принцессу-ведьму, блуждающую в туманах Авалона.
Я смотрю на Кэролайн и вижу, что та смотрит на меня с выражением, которое я могу описать лишь как тихое отчаяние. Да что за чертовщина приключилась с вами, сучки? Почему вы не тискаете друг дружку, почему не обнимаетесь? Почему не умиляетесь рассказу про котика?
– Саманта, – говорит Кира.
Ее тигриные глаза буравчиками врезаются в мои, просверливают до самого черепа. Она спрашивает, где я пропадала в последнее время. Говорит, что писала мне.
Я уже открываю было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого испуганно втягиваю в себя воздух. И не только я, мы все, потому что в этот момент порог перешагивает Виктория. Ее волосы – эффектная нечесаная грива, рот перечеркнут косым штрихом алой помады. Одета она в белую майку и грязный кринолин, и напоминает спятившую балерину из музыкальной шкатулки. Она громко плюхается на стул, и у нас дыхание перехватывает от кислой вони ее немытого тела. Ставит на грязные колени белую коробочку, замаранную следами пальцев. Не считая тихого «Здравствуйте» в адрес Фоско и довольно приветливой улыбки в мой, она никому и ничего не говорит. Тихонько напевает себе под нос, пока собачка Фоско скулит у ее ног. Задорно постукивает по коробке ногтями, такими грязными, словно она все утро ковырялась в саду. Ухмыляется, безмолвно посылая к черту одновременно всех и никого в частности.
– Виктория, у тебя, похоже, очень хорошее настроение, – замечает Урсула.
– О да. Очень хорошее.
Теперь она смотрит прямо на меня. Они все смотрят. По-прежнему улыбаются и игнорируют друг друга. Сидят подчеркнуто не вместе, через стул. Три белые коробочки покоятся у них на коленях, похожие на тикающие бомбы.
Урсула оглядывает комнату с таким выражением, словно ничего другого и не ожидала от последнего семестра и так и должен выглядеть Процесс в это время.
И тут раздается звук, которого я боялась больше всего. Шорох сапог из самой мягкой замши, покрытой идеально-ровными дорогими складочками, прямо как шарпей. И вот из темноты выплывает ее лунный лик. Она выглядит…
Взволнованной. Виноватой. Хрупкой. И очень-очень бледной. Это кожа у нее такая белая или виной всему то, что она одета в черное? На ней длинный кафтан, застегнутый под подбородком, напоминающий монашескую рясу. Волосы зачесаны назад так туго, словно кто-то пытался ее за них подвесить.
– Элеанор, ты опоздала.
Ее лицо искажает смятение и даже паника. И то и другое я вижу на нем впервые. Когда она извиняется (опять-таки впервые), я чувствую, как по мне разливается гаденькая радость. А потом она тихонько пытается возразить:
– Но… вы же прислали письмо, говорили, что начнете не раньше семнадцати часов одиннадцати минут?
– В моем письме было сказано ровно в семнадцать. Зачем назначать встречу на семнадцать часов одиннадцать минут?
Элеанор слегка съеживается и выглядит еще более растерянной.
Так и вижу, как его ровные и вполне человеческие пальцы барабанят по клавиатуре. Сначала пишут письмо якобы от меня – к Фоско, затем, от Фоско – к Элеанор. Слышу, как он проговаривает вслух каждое из них.
– Но…
– Давай обсудим это после занятия, Элеанор. А пока почему бы тебе не занять свое место, и давайте начнем?
Элеанор открывает рот, но затем бросает взгляд на меня и смыкает губы. ПереПере лучше не злить, потому что она единственная на кафедре тепло отзывается о ее бриллиантовых прелюдиях. Я наблюдаю за тем, как она медленно садится на свое место. В категорически не свойственном ей углу. Из черной сумочки выглядывает уголок маленькой белой коробки. Перехватив мой взгляд, Элеанор прячет сумку под сиденье.
– Что ж, я так понимаю, у вас у всех есть чем поделиться со мной. Кроме Саманты, конечно же.
Я даже не пытаюсь ей возразить.
– Да, конечно, – отвечают они почти что в унисон, но по-прежнему не смотрят друг на друга.
И улыбаются чему-то про себя. Мечтательно. Самодовольно. А в случае Элеанор – напряженно. Как будто у каждой из них есть секрет, одновременно удивительный и опасный. Я чувствую, как в душу закрадывается страх. Холодный и липкий.
– Ну, кто хочет начать?
– Я, – раздается одновременно со всех сторон. Фоско маслится от удовольствия. Вот это рвение! – Ладно, давайте облегчим задачу и начнем в порядке той очереди, в которой вы пришли. Кэролайн, давай начнем с тебя.
Кэролайн поднимается. Кривые надписи, врезанные в ее кожу, поблескивают в лучах сияния, которое она источает, как прожектор.
– Называется «Очищенная», – тихо говорит она. – Честно говоря, я и сама пока что не знаю, что это. Наверное, своего рода поэма… Обычно я их не пишу, но… – она прикусывает лавандовую губу в улыбке. – Меня вдохновили, – она чуть крепче стискивает странички, видно, что руки у нее слегка подрагивают.
– Но в любом случае, мне кажется, это начало чего-то очень серьезного.
Виктория многозначительно и довольно громко фыркает. Я чувствую взгляд Киры, но сама не свожу взгляда с Кэролайн, которая в свою очередь смотрит на дрожащие странички с такой любовью, словно на них – его лицо. А потом начинает читать, будто околдованная.
Посреди ее гостиной стоит мужчина с лезвием в руках.
Сам ли он вломился туда, или это она его впустила? Так размышляет героиня ее романа, «Очищенная», под личиной которой, очевидно, скрывается сама Кэролайн. И так начинается ее психосексуальная одержимость/любовь к демоническому повесе по имени Байрон. Чай многообещающе заваривается. Постукивание ложечки в чашке погружает в транс.
Как вдруг…
Я вспоминаю лицо Кэролайн в тот миг, когда она обдирала палочку корицы во время Непристойных посиделок. Как она откидывала голову, пытаясь сдержать экстаз. Как трепетали ее веки, словно она была одержима. Интересно, он сам вырезал эти слова на ее сливочно-персиковой коже, или это сделала она, пока он сидел, откинувшись на спинку ее дивана, и созерцал, подбадривая взглядом, полным кипящей смолы, мягко спрашивая: что это за удовольствие, которое не оставляет по себе следа? Какой толк от Раны, без приятного послевкусия в виде шрама?
Она опускает страницы на стол. Тишина. Никто не хлопает. Никто не говорит:
Кэролайн присаживается с видом довольным и надутым. Открывает белую коробочку. Внутри лежит чудовищного размера кекс с фиолетовой глазурью того же оттенка, что и ее волосы. Так и вижу его лицо в тот момент, когда он подарил ей этот кекс – галантный джентльмен, преподносящий даме кондитерский комплимент со смыслом. Она набрасывается на этот кекс так яростно, словно все это время просто умирала от голода. Засовывает большие куски в рот своими изрезанными руками.
– Кто-нибудь хочет прокомментировать работу Кэролайн?
Тишину вспарывает сдавленный смех Виктории. В руке Киры красноречиво поскрипывает ручка, которой она выводит слово «сука». Элеанор смотрит в пол убийственным взглядом.