Мона Авад – Зайка (страница 53)
– Что не так? Что не так?! – я задыхаюсь, потому что не знаю, с чего начать.
И не могу облечь в слова все свои вопросы. А их много. Очень много.
Он улыбается мне так, словно я ребенок. Мои разгневанные губы вздрагивают и размыкаются, готовые выплеснуть на него поток обвинений, но в то же время жаждут его, и я совершенно не могу этого понять.
– Саманта, – он нежно встрепывает облако моих волос, а потом обнимает прохладными, пахнущими лесом ладонями мое полыхающее лицо.
Это так приятно, что с моих губ срывается вздох, и я уже не могу вернуть его, хоть и хочу, потому что в первую очередь мне нужны ответы на вопросы.
Но вместо этого он сам задает мне вопрос:
– Разве тебе не пора на занятия?
– Занятия? О чем ты говоришь?
Он отпускает меня и лезет рукой в карман. Я морально готовлюсь к тому, что он сейчас достанет нож или шипастую дубинку. Но он достает всего лишь мой собственный телефон с трещинами на экране, в дешевом фиолетовом чехле.
– Наверное, я забрал твой по ошибке, – он, конечно же, лжет. – Вот, бери.
Но я стою неподвижно и просто смотрю на него.
– Ну же, бери, – говорит он, помахивая им так же, как флягой тогда в автобусе.
Я вижу на экране открытый университетский почтовый ящик. И письмо:
– Ты смотри! – ахает он, прочитав сообщение поверх моего плеча. – Звучит серьезно. Наверное, тебе лучше поторопиться.
А затем снова встрепывает мои волосы так, что отросшая челка падает на лицо, и я вижу только одним глазом.
– Ты же знаешь, Саманта. Рана сама себя не обнажит.
33
Я не знаю. У меня нет ни малейшего представления, что меня ждет в Пещере. Задержав дыхание, я переступаю порог. Собираюсь с силами, чтобы взглянуть им в глаза спустя столько времени. У меня в голове снова и снова повторяются те сообщения, что я подсмотрела, но я не смею даже представить себе, что может за всем этим скрываться. И что, мать его, происходит. Я открываю дверь, готовая ко всему, ко всему, что может меня там…
Обычный квадрат из столов. Пока что пустой. Фоско сидит в своих привычных шелках и улыбается мне. Все шарфы и шали на месте.
– Саманта, – зовет она меня из темноты Пещеры. Выглядит так, словно искренне рада меня видеть. – Не надо так бегать. Пожалуйста, присядь. Отдышись. Ты не просто вовремя, честно говоря, ты даже немного рано.
Она кладет ладонь на мою руку. И говорит шепотом, хоть, кроме нас, в комнате никого нет:
– Кстати, я высоко оценила твое письмо.
– Мое письмо? – я вспоминаю ее мейл и пароль, записанный уверенной рукой.
– О Саманта, в честности нет ничего постыдного. Как и в мольбе о помощи. Пускай другие преподаватели и посчитали это… м-м… слабостью, полагаю. А я подумала, что это было очень искренне. И храбро. Как и твои милые одногруппницы, они тоже согласились помочь. Какая у вас прекрасная группа, так чудесно, что вы стоите друг за дружку.
Она больно сжимает мою ладонь.
– Мы живем с мыслью о том, что мы особенные и одинокие. И глубоко в этом заблуждаемся. А что касается твоего письма,
Она смотрит на меня с таким триумфом великодушия, что у меня прямо язык чешется развенчать весь этот бред по сценарию Макса и закричать ей прямо в лицо, что все это ложь и на самом деле мне есть что показать, теперь уже действительно есть! Но вместо этого я просто киваю.
– Отлично. Спасибо за… понимание.
– Ты уверена, что все в порядке, Саманта? Ты как будто дрожишь.
Я уже собираюсь сказать что-то в свое оправдание, соврать, что подхватила простуду, но тут слышу доносящийся из коридора звук приближающихся шагов. Я сижу, затаив дыхание, и по привычке готовлюсь окунуться в удушающее облако травяных духов, оглохнуть от высоких приторных голосов и неловко поежиться при виде их безмерной словесной и физической любви друг к другу, неистовой, граничащей почти что с насилием. Но я не слышу никакого запаха. И никаких других звуков, кроме клацанья каблучков.
А потом вижу, как из темноты появляется Кэролайн. Одна. Она улыбается.
– Здравствуйте, Урсула, привет, Саманта.
На ней сиреневое платье и белый кардиган. Она крепко прижимает к груди маленькую белую коробку. В таких готовят еду на вынос в китайском ресторане. Такие же я видела и в его комнате.
Сердце начинает биться быстро и гулко, когда она садится напротив и устремляет на меня затуманенный взгляд. Выражение ее лица мягкое и мечтательное, как у героини черно-белого кино, снятого на камеру, густо намазанную вазелином.
– Саманта, я так рада тебя видеть, – говорит она.
Ее голос доносится как будто издалека. Словно она сама в это время пребывает в далекой, сказочной стране. Парит среди розовых облаков. Я замечаю, что пуговицы у ее белого кардигана отлиты в форме улыбающихся кексов. Я уже видела ее раньше в этом наряде? В этом кардигане и лавандовом платье, со свежевзбитыми волосами, высветленными настолько, что даже в темноте они кажутся кремово-белыми. Никогда прежде она еще не походила так на прозвище, которое я ей дала. Или на безвкусно наряженную деревенщину.
– Мне нравится новый цвет, – говорю я.
Она мечтательно касается волос, словно хочет проверить, там ли они еще. А потом улыбается мне так, что у меня мурашки бегут по коже.
– Ой, спасибо. Я все еще привыкаю.
– Интересный побочный эффект Процесса, – замечает Фоско.
И рассказывает о том, как часто подобные трансформации происходят на последнем курсе. Когда мы покидаем уютное материнское лоно Пещеры и ступаем в неизведанный мрак собственной личности, а все для того, чтобы просеять его боль, страх и стыд в поисках золотых литературных самородков. Студенты пронзают свои гениталии пирсингом, волосы коротко обрезают, иногда даже сбривают под корень. Гендеры размываются, люди меняют ориентацию, белые люди внезапно обнаруживают другие расы в своей родословной. Некоторые, конечно, заходят слишком далеко. Один бедолага даже отрезал себе ухо. Это было… печально, но ярко проиллюстрировало, какого глубокого Преображения порой требует от творцов Работа. У Творения всегда есть Цена.
Кэролайн напевает себе под нос искаженную версию Summertime, полностью игнорируя собаку Фоско, которая все лезет и лезет к ней на колени, пока, наконец, не сдается и не убегает прочь. Теперь я вижу, что ее волосы на самом деле не просто светлые, они выкрашены в очень-очень светлый оттенок фиолетового.
– Я удивлена, что ты пришла одна, – говорит ей Фоско. – Обычно вы приходите большой компанией.
Кэролайн вежливо улыбается, но ничего не говорит. Она смотрит на белую коробочку, которую она принесла с собой. Кивает так, словно коробочка только что нашептала ей какой-то секрет. А потом поднимает взгляд на меня.
– Саманта, я случайно услышала, ты говорила, что простудилась.
Я, что, сказала это вслух?
– Может, накинешь мой кардиган? – предлагает она и даже начинает расстегивать его.
И в этот момент я вижу слова
– Вам нравится? – спрашивает она таким тоном, словно речь идет о торте, который она испекла, или о шарфе, который связала. – Это часть перформанса, над которым я сейчас работаю. В коллаборации. Я хотела как можно более явно вовлечь в работу Телесный аспект.
– Это прелестно, – говорит Фоско, причем совершенно невозмутимо, словно хвалит детский рисунок кошки или радуги. – Разве это не прелестно, Саманта?
– Еще как.
– Я
Она опускает взгляд на коробочку, которую прижимает к себе так крепко, что мне кажется, вот-вот сломает, а затем снова поднимает на меня взгляд. Жуткий туман ее улыбки расползается еще шире.
– Саманта, я отправила тебе несколько сообщений.
– Правда?
– Да, целую кучу.
– Прости. Мой телефон, он просто…
– Да, я понимаю, – но по ее лицу видно, что она знает, что я лгу. – Я просто рада, что ты в порядке. Я беспокоилась.
Туман становится гуще, радостные облака в ее голосе темнеют. Кровавые порезы на ее груди влажно поблескивают.