Мона Авад – Зайка (страница 55)
– Интересно, – бормочет Урсула, оглядывая комнату, а потом замечает, что иногда тишина – это самый громкий отзыв.
– Да, – говорит Кэролайн.
Ее голос все еще звучит словно из заоблачной дали. Именно такой реакции она и ожидала. А мы можем дружно отправиться на хрен. Она засовывает в рот еще один кусок кекса. В уголках лавандового рта накапливаются лиловые крошки. Шрамы блестят в свете ламп.
Фоско тем временем пытается состряпать для нее хоть какую-то, пусть самую банальную, критику.
Обычно Фоско просто обожает рассказы Кэролайн, обрывочные сюжеты, посвященные тревожным молодым леди, которые и дня в своей жизни не проработали, а вместо этого предаются мрачным размышлениям в предзакатные часы, пошлым фантазиям и тоске. И все время что-то пекут.
– Конечно же, новое – это не плохо, Кэролайн. Как новый город, в котором теряешься снова и снова.
– Теряешься? Но…
– Потому что разве не так мы все оказались там, где мы все сейчас? Процесс коварен и непредсказуем.
Глаза Кэролайн неожиданно наполняются слезами.
– Но мне кажется, это начало чего-то серьезного, – шепчет она, обратив жалобно скривившееся личико к Урсуле, но та уже отвернулась.
– Итак, кто следующий?
На сей раз руки никто не поднимает. Я пристально смотрю в стол, изучая волокна дерева, пытаясь спрятать улыбку, больше похожую на нервный тик. Себя я пытаюсь убедить, что это все нервы, но она ни в какую не желала сходить с моего лица все то время, пока читала Кэролайн, так что я начинаю думать, что это просто истерика. Куда бы я ни пыталась спрятать взгляд, отовсюду на меня смотрят уголки белых коробочек. Страх не дает мне покоя. Пощипывает. Подстрекает.
– Давайте я, – говорит Кира, поднимая свои странички с таким видом, словно это список смертников.
И ей уже не терпится зачитать имена.
– Кира, прекрасно, давай.
Я смотрю, как она открывает свою белую коробку. Внутри лежит кукла в бархатном платьице. Стеклянные тигриные глаза смотрят прямо на меня. Вишневые губки сложены в улыбку. Словно она спрашивает меня:
– Называется «Девушка и Волк», – говорит Кира. – Это вроде как сказка, но несколько переосмысленная. Я думаю, это начало чего-то…
Со стороны Кэролайн доносится фырканье. Виктория издает губами пердящий звук. Элеанор жмурится так крепко, что ее глаза начинают напоминать два крепко сжаты кулака.
– Шлюха! – шипит Кэролайн, пока Кира читает свой рассказ о прелестной рыжеволосой и немой девушке, чей нежный дух долгое время душили злые сестры, после чего волк освободил ее из заточения безмолвия, одарив языком.
Она как раз начала читать о том, как волк заговорил с ней низким хриплым голосом, эхом отдающимся в ее самых свирепых, звериных глубинах. Начал воспевать все ее скрытые достоинства. А она в свою очередь пыталась уловить всеоттенки его глаз. Агатовый. Нефритовый. Перванш[66]. Пюсовый[67]. В этот момент Кэролайн вскакивает со своего места и в слезах выбегает из комнаты. Никто не двигается. Я не знаю, плакать мне, смеяться или просто орать от ужаса. Вместо этого я просто смотрю на куклу. А та смотрит на меня в ответ. И загадочно улыбается. Кира открывает было рот, чтобы продолжить, но Фоско авторитетно прерывает ее буквально на вдохе:
– Спасибо, Кира, мне кажется,
За этим следует пауза, настолько беременная, что поглощает собственное дитя и разрастается еще одним, побольше.
– Я думаю, ты дала нам
Она обводит нас испытывающим, пристальным взглядом истового гинеколога. Ну что?
– Отвратительно, – доносится откуда-то из темноты голос Кэролайн. Она возвращается. Ее рот все еще измазан лавандовой глазурью, удивительно совпадающей с цветом волос. – Так
– Вторично, Кэролайн? Это довольно…
– Она воровка! Она украла эту историю у сказочного канона! Как это подло и типично для нее!
– Алло, это называется
Кэролайн фыркает.
– Это воровство. Литературное воровство.
– Давай поподробнее, – настаивает Фоско.
Но Кэролайн со слезами на глазах качает головой.
– Я не могу, – выдавливает она и откусывает от кекса еще один кусок.
– Тогда, может, кто-нибудь еще хочет высказаться? Виктория, давай послушаем, что думаешь ты.
– Мне не показалось, что это
Фоско хмурит брови. У нее на лице проступает обеспокоенность. В Чреве нет места жестокости, только если она не исходит от нее самой, Матери.
– Можно немного поконкретнее?
– Нет, – выплевывает она, оглядывая Киру сверху донизу. – Это просто общее впечатление.
– Что ж… Саманта? Элеанор?
Я пялюсь в стеклянные осуждающие глаза куклы. Вот только осуждает ли она меня? Или одобряет? Отвожу взгляд.
– Я все еще обдумываю услышанное.
– Должна признать, Саманта, еще раз, я рада, что ты сегодня с нами. Я тоже все еще… обдумываю, – она складывает ладони вместе так, словно сейчас начнет молиться за наши души.
– Ну, кто…
– Я, – перебивает ее Виктория.
Она встает, снимает крышку с белой коробочки и переворачивает. По столу рассыпаются слова. «А», «И», «Очень», «Это».
«Потому что», «Гигантомания», «Член», «Голубка».
«Поэзия магнетизма».
Я закрываю глаза. Представляю, как он с совершенно серьезным лицом протягивает ей пакет с отлитыми словами. В руках у Виктории всего одна, мятая страничка.
– Итак, это виньетка.
– Боже, как неожиданно, – шепчет мне Кира.
– Что? – поворачивается к ней Виктория. – Ты что-то, мать твою, вякнула? Как всегда, прошептала на ушко, мелкая тварь?
– Я ничего не говорила, скажи ведь, Саманта?
Кира смотрит на меня в поисках подтверждения, состроив маску невиннейшего удивления.
Порнограф-экспериментатор / мусорщик по имени Худ. И экзистенциальная балерина. То, что происходит между ними в мусорном баке, – это акт уничтожения плоти, воплощенный в поэзии мычания и хрюканья. Который изредка перемежается магнетическими словами. Бедро. Слизь. Бытие.
Закончив читать, Виктория падает на свой стул, прямо как марионетка, у которой подрезали ниточки. Вид у нее такой, словно она только что облевала нас супом и теперь вызывающе смотрит, мол, восхищайтесь или ненавидьте, мне глубоко насрать. Она принимается собирать пазл из слов, рассыпанных по столу, аккуратно и нежно двигая их пальчиками. Я вот-вот заржу, заору или завизжу, и сдерживаться уже нет никаких сил, так что я просто прячу лицо в ладонях.
– Девочки? У кого какие мысли?
– Лгунья, – рычит Кэролайн. – Ты лжешь! Ты просто отвратительно пишешь, сука ты драная!
– Кэролайн! – ужасается Фоско.
–
– А кто виноват?!
– Могу я сказать? – Кира поднимает руку.
– Да, конечно.
– Всякий раз, когда я читаю «виньетки» Виктории, чувствую себя тупой, потому что с трудом понимаю, что это, зачем и о чем. И начинаю винить себя. Я думаю, Кира, наверное, это
Тишина, которая повисает в Пещере, такая глубокая, что напоминает шум. Белый шум. И в глубине этого шума я слышу смех.
– Что я хочу сказать… – тише продолжает Кира. – Теперь я понимаю. Надо было доверять себе как читателю. Потому что я просто супермегапрофессиональный и внимательный читатель! И я благодарна Виктории за то, что она помогла мне это понять. Дала возможность осознать, насколько я хороша! Так что спасибо тебе за это огромное, Виктория.