Мона Авад – Зайка (страница 36)
Она бросила это легко и непринужденно и закрыла за собой дверь. Я услышала знакомое вступление песни Грейс Слик[52], когда мама завела мотор. Небо в тот день было таким голубым. Я и не думала, что случится что-то плохое. Я думала, она скоро вернется.
– Авария.
– Господи. А сколько тебе было?
– Тринадцать.
– Мой отец умер, когда мне было семнадцать. Рак легких. Мы знали, что этим закончится. И все равно было тяжело.
– Соболезную, Иона.
– По мне это здорово ударило. Мне кажется, это тогда я начал слетать с катушек. Подсел на дурь и все такое. В смысле, я и раньше баловался, но тогда совсем потерял голову. Типа… потерял связь с реальным миром, понимаешь? – он грустно улыбается. – Слушай, не хочешь зайти ко мне? Я сделаю чай, послушаем пластинки. Может, у меня найдется точно такая же книга, как та, которую ты посеяла. Кстати, что за книга-то, ты так и не сказала.
– Книга?
Я думаю про Аву. Она где-то там, в городе, быть может, прямо сейчас стоит под этим же самым снегом.
– Я не могу. Мне нужно идти. И наверное, прямо сейчас.
– Ну ладно. Надеюсь, ты найдешь свою книгу. Ну или она сама найдет тебя. Иногда, знаешь, такое случается.
Телефон, лежащий у меня на коленях, неожиданно вибрирует новым сообщением.
А сразу следом еще одно:
Поговорить. Кулаки у меня внутри сжимаются и разжимаются.
– Хотя, знаешь, Иона… Ты не мог бы отвезти меня еще кое-куда?
19
К тому моменту, как мы приезжаем к дому Элеанор, начинает валить густой снегопад. С неба медленно падают снежные хлопья, крупные и пушистые, прямо как в сказке или в кино. Укрывают ее идеальный дом идеальным покровом, все его башенки, самые настоящие, сверкающие белизной, заостренные, напоминающие клыкастый оскал под полной, налитой луной. Снег покрыл и лужайку перед ее домом плотным ковром толщиной в дюйм, не меньше, превратив ее в гладкое, сияющее снежное покрывало.
– Миленькое местечко, – отметил Иона, остановив машину.
Я провожаю его взглядом – смотрю, как он сдает назад по улице, а затем разворачивается и исчезает. Я сказала Ионе, что они плохие. Мысль об этом бежит по моим венам, придавая мне смелости. Само воспоминание о том, как эти слова сорвались с моих губ. Я держусь за них по пути к двери. Я знаю, они все там, сплетничают обо мне. Знаю, что Элеанор льет им в уши, рассказывает всякое. Не знаю, что именно, но так и вижу, как она склоняется к ним из своего кресла, похожего на трон, а они все кучкуются вокруг. Готовые проглотить любую гнусную ложь или не совсем правду обо мне, которые она им скормит как кучу дешевых сладостей. Задыхаясь от желания срыгнуть сверху кучку неопровержимых доказательств.
А помните, как она ела тот кекс в тот день? Как будто ей он и не нравится, и она ест через силу.
Я подношу палец к дверному звонку. Я здесь, только чтобы спросить. И все.
В этот момент где-то рядом раздается слабый звук – точно хруст поломанной ветки. Я оборачиваюсь – наверное, это кролик шуршит в кустах, или белка взбегает по стволу дерева. Но от того, что я вижу, у меня волосы встают дыбом.
Передо мной стоит олень. Всего в нескольких футах, на заснеженной лужайке. Он смотрит прямо на меня, сквозь меня, его глаза похожи на жидкий дым. Я разглядываю его статное тело, гладко сияющее в лунном свете, его рогатую тень, лежащую на полотне снега. Его покрытые снегом рога могли бы мигом отправить меня в забвение. Он так прекрасен. Так прекрасен, что на миг я забываю, кто я и зачем я здесь. И не чувствую ничего, кроме того, как гулко бьется сердце у меня в груди. Похоже, он вышел из леса, лежащего позади ее дома. Но его присутствие здесь, сейчас, такого истового, настоящего и дикого, превращает в сказку и весь этот живописный дворик, и мой абсурдный визит сюда, и самих заек, ждущих меня за дверью.
И в этот миг он смотрит мне прямо в глаза.
– Здравствуй, Саманта. Поделись со мной всем, – раздается у меня за спиной.
Я оборачиваюсь. Входная дверь открыта. На пороге стоит Орфей-тире-Французский Сварщик, Играющий на Гитаре – один из неудачных Черновиков, который они пытались слепить задолго до меня. Он очень подавлен. Может, потому что, как и все их создания, не понимает, что он такое. На деле – не более чем плод их капризного воображения. Темно-синий костюм не может скрыть все недостатки и деформации не до конца продуманного тела. Под черными перчатками прячутся руки, похожие на маленькие лапки. Странно, что он не мертв, не заперт в подвале или не описывает бесцельные круги где-нибудь в поле, спотыкаясь на каждом шагу, ведь такова обычно их судьба. Самых послушных и красивых они оставляют в живых, и те прислуживают им, пока не надоедят. Этот похож на уродливого Монтгомери Клифта[53].
– Саманта, – говорит он. – Дочь Вульфа. Я убить ради тебя готов.
– Да. Я знаю.
– Заходи же, Саманта. Заходи.
Я оглядываюсь, но олень уже исчез.
Я следую за Французским Сварщиком в гостиную. Они все уже там, сидят тесным кружком, в компании золотистых ретриверов. Говорили обо мне, это очевидно. Щеки у них налитые и розовые и лоснятся так, словно они только что ели сахар ложками, но я-то знаю, что это за лоск. Так блестят глаза только у той девушки, которая только что славненько перемыла косточки другой. В комнате стоит густой запах их травяных духов и разнообразных эко-френдли-кондиционеров для волос. Маленькие бокальчики на столе перед каждой наполнены чем-то фиолетовым и шипучим. На дне бокалов лежит нечто, похожее на глазные яблоки. Личи[54].
Сердце начинает колотиться. Помни главное. Помни.
– Саманта, мы очень рады, что ты пришла.
– Мы только что говорили, – они переглядываются. – И хотим кое-что тебе сказать.
– И что же?
Они снова переглядываются.
Они хотят сказать, что мне пора их оставить. Что они собираются исключить меня из своей группы. Вызвать из подвала всех своих Любимых и прочих и велеть им проводить меня до дубовой входной двери. Они будут смотреть на меня своими мутными глазами и говорить перекошенными ртами: «Уходи». Самый тупой будет молча указывать на дверь. И мне не останется ничего другого, кроме как выйти на улицу, в мороз, в холодный мир без Авы. Вернуться в комнатушку с тонкими стенами, зажатую между жирдяем-извращугой и желтолицей девицей. Взглянуть на стол, который я избегала все это время.
– О чем вы хотите поговорить? – спрашиваю я.
– Присядь.
– Ты очень высокая, – говорит Жуткая Кукла. – Нам всем будет поспокойнее, если ты просто сядешь.
И они указывают на свободный низенький пуфик.
Я сажусь. Смотрю им в глаза. Чувствую себя прямо как в ту бесконечно далекую ночь, когда они попросили меня принести кролика. Попахивает ультиматумом. Я чую, что они сейчас выскажут мне ультиматум.
– Ну? Кто хочет ей сказать? – улыбается мне Герцогиня.
– Ты скажи, Зайка.
– Нет, ты.
– Может, мы все скажем?
Когда они говорят таким тоном, кажется, что они приготовили мне какой-то приятный сюрприз.
– Да, мы должны сказать все вместе.
– Давайте на счет?
– Да, давайте! Раз… Два… Три!
У них вырывается какая-то неразборчивая каша из выкриков. А за ней – взрыв хохота.
– Де-евочки! Ну ладно, давайте еще раз, хорошо?
– Хорошо!
– Раз, два, три!
Все повторяется. Они смеются, смеются и смеются, а я все так же сижу на пуфике и наблюдаю за всем этим.
Герцогиня кладет на колено Кексика ладонь, и это производит эффект домино – все тут же по очереди успокаиваются и затихают.