Мона Авад – Зайка (страница 37)

– Саманта, – молвит Герцогиня после довольно длинной паузы. – Мы хотели бы, чтобы сегодня ты возглавила Мастерскую.

– Мы чувствуем, что ты уже готова, Зайка.

– Честно говоря, нам не терпится взглянуть, на что ты способна.

– Да, мы хотим увидеть, как ты направишь эту твою яростную энергию в Работу. Хотим увидеть, на что способно твое воображение.

Куда ни глянь – всюду застенчивые улыбочки и блестящие глазки, внимающие с таким беспокойством, будто на моем лице в этот момент происходит нечто невообразимое.

– Зайка, что такое?

– Зайка, почему ты плачешь?

– Зайка, ну не плачь!

– Простите, я подумала, вы собираетесь сказать кое-что совсем другое, вот и все.

– Что?

– Не знаю, я просто… – они все расплываются и разъезжаются в разные стороны.

Превращаются в размытую кляксу из персиковой плоти, облаченную в платья пастельных радужных оттенков. Собаки по бокам от них превращаются в золотые тумбочки.

– Ты что, думала, мы хотим тебя прогнать? И что больше не хотим с тобой дружить? – обеспокоенно спрашивает меня клякса.

Я поднимаю взгляд, и клякса мягко смеется многочисленными ртами.

– Зайка, ну мы же не в старших классах!

– И не на выпускном, Зайка.

– И не в фильме из восьмидесятых.

– Даже не из девяностых.

– Мы же взрослые образованные женщины.

Позади кляксы я различаю еще одного Любимого, притаившегося в углу. В одной руке у него деревянная ложка, а в другой – молоток. Поваляр. Потому что они так и не смогли решить, кого хотят больше – повара или столяра. Я наблюдаю за тем, как он тупо пытается мешать и заколачивать пустое пространство перед собой. И смотрит на меня страдальческим взглядом пустых глаз.

– Вот, Зайка, – говорит Клякса, протягивая мне Пинки Пай, которую использовали в качестве тотема своих желаний – сложных и запутанных – в самый первый день, когда мы сидели в «Мини».

Я смотрю в ее абсурдно большие пластмассовые глаза, слишком большие для ее лошадиной мордочки.

– Я не знаю, что сказать.

– В этом и прелесть иметь таких подружек, как мы, Зайка.

– Иногда слова просто не нужны.

– Ты можешь прислать нам какой-нибудь смешной бессмысленный смайлик, но мы сразу же поймем, что ты хотела сказать и что ты чувствуешь.

Клякса энергично кивает всеми четырьмя головами. А затем поднимается со своих тронов. Направляется прямо ко мне, неловко, почти застенчиво. На миг колеблется. А потом наклоняется и протягивает ко мне все свои руки и обволакивает ими меня. Прижимает меня к своим многочисленным грудям так, что я не могу дышать и слышу лишь запах травы и сладкой выпечки. Я тону в этом запахе. Задыхаюсь. Меня переполняет ненависть. Меня пронзает острое желание выкрутиться из этого приторного объятия. Я убеждаю себя, что надо бороться – помни, что ты их ненавидишь, помни, что они ненавидят тебя. Но я терплю неудачу. Я сдаюсь. Я потакаю больной потребности, которую не задушить даже сильнейшему отвращению, – потребности в том, чтобы кто-то протянул мне руку, вытащил из холодного, влажного и темного ужаса одиночества и привлек к себе. Погладил по голове. И я таю. Проваливаюсь в их объятие. Я позволяю, нет, даже жажду, чтобы они раздавили и поглотили меня. Я сливаюсь с кляксой воедино. Настолько, насколько это возможно.

– Зайка, – говорит один из ее ртов. – Принеси кролика.

Они говорят, что поймали его сегодня. Специально для меня. Когда они снимают с коробки красный бархат, у меня вырывается рваный вздох.

– Что думаешь? Ну разве он не прекрасен?

– Мы увидели его сегодня и сразу подумали: боже мой, это точно кролик для Саманты!

– Такой миленький! И в то же время немножечко дерзкий, правда?

Я смотрю на маленькое лохматое чудище. Кролик, белый как снег. Глаза у него красные, а вокруг одного из них – черное пятно, похожее на пиратскую повязку.

Не могу понять, красивый он, неприятный или просто чертовски жуткий. Но они поймали его специально для меня. И когда я смотрю на его пятнистую морду, ничего не могу с собой поделать и чувствую, как по мне разливается благодарность.

– Он прекрасен, – повторяю я. – Спасибо.

– Мы так и подумали, что ты так подумаешь!

Они зажигают ароматические свечи. Сегодня благовония кажутся более мускусными, пряными и трупно-сладкими, чем те ванильные, которые они жгут обычно.

– Мы спросили у продавца, Ферна, в магической лавке, что стоит жечь, если ты больше сука, чем дева.

– Но сука в самом лучшем смысле.

– Ну или просто… сука.

– И Ферн даже думать не стал, он сразу такой: о, вот, держите.

И сегодня никакой музыки или кино, Саманта, говорят они мне, потому что ясно же как день, что тебе все это не нужно. На сей раз мы не хотим вмешиваться в творение – оно твое и только твое. Мы не будем вставать на пути твоей кисти.

Не знаю, как долго мы уже сидим на чердаке и пялимсяна кролика, сжавшегося в неподатливый, упертый комочек. Он издевается надо мной. Насмехается взглядом маленьких красных глаз. Взорвись. Ну же, мать твою, взорвись, ты, маленький кусок дерьма.

Кэролайн зевает в кулачок. Виктория – открыто и широко. Кира смотрит на часы, обводит всех взглядом, а затем снова бросает его на часы. Элеанор пристально смотрит на меня.

– Простите, – бормочу я. – Никогда этого прежде не делала.

– Не волнуйся, солнышко. Такое бывает. Хотя со мной не бывало.

– И со мной тоже.

– И со мной. Но я всегда боюсь, что на этот раз не получится.

Просто отпусти себя, получи удовольствие, отправь интуицию и воображение в полет, советуют они.

– Вскрой все свои раны, выпусти на волю всю свою злость и грязь.

– Вспомни, какими сложными и мрачными подробностями ты обычно наполняешь свои истории… Думай о них!

– Ну хватит, она уже поняла. Давай уже скорее. Я уже до чертиков возбуждена.

Они улыбаются мне. Так мило и по-доброму. Нам уже не терпится взглянуть, Саманта. Мы не можем дождаться, когда наконец увидим, на что ты способна. Это все равно что фотограф подносит к глазам камеру и велит тебе улыбаться, а у тебя вдруг деревенеют губы. И ты не то, что улыбнуться, даже шевельнуть ими не можешь.

Не знаю, сколько времени проходит. Ничего не меняется. Я снова говорю им – извините. А они непробиваемо улыбаются мне. Но что они думают на самом деле? Они разочарованы? Им уже надоело? Или они получают от этого удовольствие?

– Может, ты слишком много думаешь, Саманта?

– Может, нужно просто отбросить все лишнее.

– Может, все-таки включить тебе что-нибудь для вдохновения?

– А может, тебе стоит просто подумать о мужике, которого ты хотела бы трахнуть, – предлагает Виктория. – Как тебе?

Перед моим внутренним взором проходит нестройный парад актеров и певцов. Я пытаюсь копнуть глубже. Думаю о тех песнях, которые слушала дома, лежа в своей постели, и которые превращали мои дешевые простыни в облако. Думаю о раскатах теплой весенней грозы, сотрясающих ночь. О каплях, барабанящих по сочной и сладкой зелени. О длинной тени, которую отбрасывал на мой шкафчик Роб Валенсия, проходя мимо по школьному коридору, весь окутанный смехом и дымом. О пальцах Льва. Смотрю, как он заваривает ими чай, попутно рассказывая мне о чем-то, не помню о чем. Он говорил, а я смотрела в окно у него за спиной, откуда открывался вид на закатное небо, багровое, червонное по краям. Он видит эту красоту каждый день. Вспоминаю о том, как кружилась в танце с безликим Диего. Аромат напившегося дождем шалфея наполняет мой нос. Перед глазами возникает голова, склоненная набок, и струны сухожилий, натянутые под тонкой кожей. Поджарые, обвитые татуировками руки пожирателя огня, выступление которого я однажды видела в Эдинбурге. То, как он посмотрел мне прямо в глаза перед тем, как засунуть себе в рот охваченный пламенем факел. Одноглазого волка, от которого не могла отвести взгляд, увидев однажды в зоопарке, когда была еще подростком. Если бы он сбежал, это было бы и ужасно, и прекрасно одновременно. А потом думаю об олене, которого только что видела у дома. Его глаза, похожие на сгустки дыма. Он, должно быть, уже ушел далеко в лес…

– Саманта?

Я открываю глаза. Кролик по-прежнему сидит на месте. Воплощая мои самые худшие опасения – я не такая, как все они. Я не умею делать этого и, похоже, никогда не научусь.

– Мне кажется, мы должны ей помочь, – предлагает Кэролайн.

Но смотрит она при этом не на меня, а на Элеанор. Та в ответ лишь медленно качает головой. О нет-нет. Это ее провал.

И тут до меня доходит, что жест небывалой доброты и доверия, за который я приняла предложение провести Мастерскую, на самом деле был испытанием. Или и того хуже, просто способом меня извести. Показать мне, что это они тут одаренные, а я на самом деле бездарь. Да, Саманта, ты бездарна. Уж извини. Вся эта магия исходит исключительно от нас. Мы унаследовали ее так же, как особняки у моря, старинные фортепиано и идеальный, тонкий вкус.

– Я не думаю, что у меня получится. Извините, – говорю я и поднимаю взгляд.