Мона Авад – Зайка (страница 28)
Обычно этим занимается одна и та же зайка – та, у которой самый большой внедорожник и самые крепкие нервы. Однажды мы поехали с ней.
Но поездка вышла неприятная. Мы слышали, как мальчики –
Зайка пыталась заглушить их голоса и включила музыку – херувимскую арфу, но мы все равно их слышали.
Она неподвижно смотрела на дорогу сквозь лобовое стекло. Ой-ой-ой. Кажется, мы ее расстроили.
Нет, все нормально. Мы пока что не готовы размахивать топорами. Она это знает. У нас и так кошмары каждую ночь, и об этом она тоже знает. И кто всегда рядом, когда мы просыпаемся? Конечно же она, зайка.
А после она всегда включала плейлист, состоящий сплошь из херувимской арфы. Каждый трек длился минут по двадцать, и невидимая певица завывала, как мартовская кошка. От ее высокого голоса и фольклорных модуляций у нас зубы сводило, но зайке мы об этом не говорили. Ее мы заверяли, что нам очень нравится эта музыка. Очень-очень нравится! Но зайка все равно не слушала, а лишь подпевала невидимой певице своим высоким голосом. Музыка херувимской арфы – ее любимая. Самая-самая любимая.
В мини-кафе много мини-кексиков, но знаете, что? Их должно быть больше. Почему они не расширяют ассортимент? Нужно больше мини-кексиков! Еще больше! Мы постоянно говорим им об этом, но они как будто и внимания не обращают.
Зайка сегодня ни крошки в рот не взяла. Она очень расстроена после Мастерской, потому что ПереПере не очень приятно высказалась насчет ее бриллиантовых прелюдий.
Мы следим за тем, как она подносит к мини-чурросу свои тонкие пальцы. А когда отправляет его в рот – радостно хлопаем в ладоши. Ура! Сегодня она не умрет! Мы быстро возносим богине единорогов молитву в благодарность за это.
А потом переходим к более интересной теме для разговора.
Но зайка говорит, что мы копаем недостаточно глубоко.
А затем снова думаем, думаем, думаем. Зайка отпивает глоток мини-«Френча 75»[45] и разглядывает поверх бокальчика нас, каждую, изучает, словно бросает нам вызов своим взглядом. Нам, своим зайкам. Это немного грубовато, но мы решаем не заострять на этом внимания,
– Может, рассмотрим какую-нибудь народную сказку? – предлагает Зайка. – Сделаем набег на канон?
И тут мы понимаем, что Зайка опять хочет создать мужчину-русалку. Или большого серого волка. Или прекрасного бледного принца, который должен пробраться сквозь колючий шиповник и взобраться по ее косонькам в башню, где она будет сидеть на подоконнике в красном плаще. Или испачканном золой тряпье. Или платье из чистого золота. Но Зайке не нравится, какое направление принимает разговор. Она считает, что русалка/оборотни/принцы – это тупо. Какая-то возня в песочнице. Слишком гетеронормативно. И мы, конечно же, соглашаемся с ней.
– А как насчет слияния постколониализма и ужасов? – предлагает зайка.
А это означает, что ей снова нужен ванильный Дракула. Не тот, который укусит ее и выпьет кровь, а тот, который будет распивать с ней алые коктейли в сумрачном баре. И говорить с легким, но неразборчивым славянским акцентом. Конечно, он не станет ее убивать, но вести себя будет так, словно он уже на грани и вот-вот это сделает. Или все дело в том, что он чужак в этой стране, и поэтому все время так напряжен. А может, она хочет мавританского принца с подведенными веками, знакомого с неортодоксальными техниками плетения волос и творениями де Сада. Просто какой-нибудь Чужак, но не Страшный Чужак, а такой, который будет делать ей чай с изящными ужимками анемичного английского джентльмена.
Мы морщим носы в ответ на предложение Зайки.
– Можно срисовать что-то из фильма, в дань ностальгии по детству в летнем лагере, – предлагает Зайка.
Так-так, а это означает, что она опять хочет Джеймса Дина[46], и чтобы он опять небрежно прислонялся к деревянному забору. Ну или Джона Кьюсака, только чтобы он обязательно держал над головой магнитофон под дождем, как в «Скажи что-нибудь». Опять. Или Марлона Брандо – опять, – чтобы он звал Стеллу жаркой летней ночью[47]. И чтобы она встречала его на балконе с французскими дверями в белом платье на бретельках, с рисунком из птичек. И чтобы с каждым новым выкриком ее имени над его верхней губой все отчетливее проступал пот.
Опять.
Мы снова морщим носы.
– А что, если мы просто попробуем использовать других животных? – слышим мы свой робкий вопрос. – Вместо кроликов?
Неожиданно наступает тишина. Все опускают на тарелки свою мини-еду. Волна шампанского откатывается обратно в бокал.
Зайка смотрит на нас так, словно не вполне понимает, что мы сейчас сказали.
–
– Не знаю, – отвечаем мы.
Неожиданно очень трудно придумать замену кроликам. Мы переглядываемся и понимаем, что все равно думаем лишь о хлопающих ушках да пушистых хвостиках.
– О, может, волка? – наконец, предлагаем мы. – Или оленя. С птицей тоже интересно было бы поэкспериментировать.
– А почему мы должны отказаться от кроликов и использовать кого-то другого,
– Тогда можно попытаться слепить что-нибудь другое, вместо парня? – предлагаем мы еще более робко и немедленно об этом жалеем.
– Зайка, мы
– Любимые.
– Черновики.
– И мы их
– Окей. Ну, тогда может…
Зайка прерывает нас, ей кажется, что мы забыли, в чем изначально был смысл этих экспериментов. Она имеет в виду лишь то, что нам нужно мыслить глубже, шире, позволять себе выйти за рамки. Зачерпнуть со дна.