Мона Авад – Зайка (страница 30)
Мир вокруг темнее, чем когда-либо. Мы потерялись. Мы заблудились, мы совсем-совсем потерялись, нам это…
16
– Наздоровье, – говорит голос у нас за спиной.
Мы ничего не видим, только темную узкую фигуру.
– Кто вы?
– Да ты что, мать твою, издеваешься? – возмущается фигура, подступая ближе.
Наши глаза постепенно привыкают к темноте. Это девушка. Мы разглядываем ее очень долго, эту наглую девицу. Мы хотим открыть рот и завизжать что есть сил, чтобы нас спасли, но что-то в ее лице останавливает нас. Мы откуда-то знаем ее. Знали еще задолго, задолго до заек. Ее уродство нас зачаровывает. Она уродина, о да, но не только потому, что отобрала нас у заек и помешала веселиться, но еще и потому, что выглядит она очень-очень странно! Наверное, эти мысли проступают у нас на лице, потому что она отворачивается. Ну и хорошо. Мы можем перевести дух. И разглядываем кирпичный переулок. Какое все-таки жуткое место! Но она не выглядит испуганной. Может, потому, что и сама живет здесь, среди крыс, пауков и убийц. Может…
– Хмурая. Я тебя повсюду искала! Где тебя черти носили?
Странно, почему она нас так зовет. Как будто тоже нас знает.
– На занятиях, – пожимаем плечами мы. – Учеба, и все такое. У нас прямо сто-олько дел, ужас.
Мы смотрим, как она корчит гримасу, как будто хочет сказать:
– А как дела у тебя? – спрашиваем мы.
– Я искала тебя.
– О… – мы представляем, как она бродит по переулкам, снимает крышки с мусорных баков и разглядывает содержимое. – А зачем?
– Потому что я чуть с ума не сошла, так волновалась!
– Не надо было, – говорим мы.
– Что?
– Не надо было.
– Хмурая, ты, блин, исчезла с лица земли на целых два гребаных месяца, и… Что это на тебе надето?
Мы опускаем взгляд на наше платье. Оно покрыто узором из котят в маленьких коронах, потому что, ну, вы понимаете, котики правят миром. И оно голубое, точнее, лазурное, цвета самого яркого и счастливого неба в мире. Того, под которым эта девица, наверное, никогда не жила. Судя по ее внешнему виду, она жила под суровым и свинцовым небом. Всю жизнь. Она считает, что небо должно быть именно таким. Да. Другого ей и не надо. Есть такие люди.
– Платье. Красивое, – говорим мы и хотим немного повертеться в нем, но спохватываемся – нет, нельзя, только не перед этой девицей. В ее присутствии нам почему-то не ловко вертеться и красоваться. Наши руки каменеют и прижимают юбку к ногам. – Твое тоже.
– Лгунья, – говорит она.
– Нет, – говорим мы, хоть и правда только что соврали. Платье у нее отвратное, на вид будто кусок темной рваной ткани. – Оно прекрасное.
– Ты понимаешь, что тебя в секту втянули? В самую настоящую гребаную секту!
Это слово так больно режет нас по ушкам, что мы зажимаем их и начинаем громко напевать песенку из последнего мультика «Диснея». Теперь он наш любимый. Хоть мы и посмотрели его совсем недавно, с тех пор пересмотрели еще раз пятьсот. Он про двух сестер, живущих в снежных краях. У одной из них леденеет душа. Это экранизация сказки. И хоть сама сказка – темная и страшная, как этот переулок, в мультике был говорящий снеговик и много песенок, которые мы теперь часто напеваем. Прямо сейчас мы поем ту, которую поет главная героиня, когда запирается в ледяном замке и принимает то, что у нее ледяное сердце. Она хочет измениться, но не может. Потому что ее сердце обратилось в лед.
– Да заткнись ты уже наконец, Хмурая!
Начинается дождь. Сильный. Видимо непогода по пятам следует за такими, как она. Вид у нее шлюховатый и мрачный, вот и небо, глядя на нее, мрачнеет, набухает тучами, залетевшими от всей этой мрачности, и поливает нас обеих грязным дождем.
– Жаль, я не нашла тебя раньше, – говорит она. – Еще той ночью, когда ты бросила меня безо всякой причины и убежала, я шла за тобой, но потеряла. Ждала тебя у твоего дома, но ты так и не пришла.
У нашего дома? А разве у нас есть дом? В сознании возникает смутный образ, сопровождаемый вонью нечистот и чем-то вареным.
– Хмурая, посмотри на меня.
Почему она все время называет нас так? Неважно, мы все равно не хотим на нее смотреть. Потому что она странно выглядит. Потому что мы мокнем до костей под дождем, который она притащила с собой и который прямо сейчас смывает с нас увлажняющий крем с лимоном, ванилью и какао. Травяные духи стекают по телу, рукам и лицу, смешиваясь со слезами и с ручейками дождевой воды, в которой тонут королевские котята. На эту девушку почему-то очень тяжело смотреть, прямо дух перехватывает. Но не в хорошем смысле, когда мы видим стайку милых утят. В другом. В легкие словно вонзилась зазубренная иголка, и вытащить ее уже не получится никогда.
– Хмурая, – мягко говорит она, – ну посмотри же на меня.
Она уже не шипит как змея. Ее голос знаком, он звучит прямо как капли дождя, барабанящие по крыше нашего старого дома. Как шум волн у мотеля на побережье, куда мы ездили с мамой. Как ветер, шепчущий в листве дерева, растущего под окнами нашей спальни, который врывается в окно и остужает наши разгоряченные ноги и мечты.
– Посмотри на меня, – говорит она.
Ну почему, почему она так хочет, чтобы мы на нее посмотрели? Это страшно, все равно что посмотреть на паука, ползающего по нашей идеально белой ванной с позолоченными ножками. Хотя нет, она не наша. Это ванная Зайки.
– Посмотри на меня.
Мы смотрим на нее, и наше лицо сжимается, прямо как надушенный кулак при виде паука. Хоть мы и никогда не смогли бы его раздавить. Мы всегда просим кого-нибудь другого сделать это. Накрыть его кастрюлей, унести подальше и оставить – и плевать, сколько времени ему понадобится, чтобы сдохнуть самостоятельно. Но сейчас мы все-таки находим в себе силы посмотреть на нее. Дождь, который она притащила сюда своим распутством, смывает с нас остатки крема. И в этот миг, когда мы поднимаем на нее взгляд, в нас что-то лопается. Распахивается против нашей воли. Разжимается. Я чувствую. Разве не она однажды убила для меня паука? Она вошла в ванную с метлой наперевес, а я наблюдала за ней, прячась за дверным проемом.
– Ава, – выдыхаю я.
Она слабо улыбается, а затем берет меня за руку. Ее ладонь, несмотря на сетку, кажется очень крепкой, уверенной и знакомой.
– Пойдем. Мы уходим, – говорит она.
– Куда? – спрашиваю я уже на ходу.
Она не отвечает. Но я все равно иду.
17
Я сижу напротив. Мы в закусочной, которую она называет монстро-бистро. Сидим в кабинке, на диванчике из полопавшегося, заклеенного скотчем дерматина.
– Раньше тебе очень нравилось приходить сюда, – говорит она мне.
– Правда? – я кошусь на жутковатых посетителей.
Они сидят и сквозь зубы ругаются в свои кофейные кружки. У поваров кудрявые усы и цепочки из фальшивого золота на шее. В мутном аквариуме у двери плавает рыба, похожая на акулу.
Она тоже смотрит на аквариум.
– Акула тебе нравилась больше всего. Хоть это и не акула вообще-то.
– Это…
– Ешь, Хмурая. Или я скормлю тебя акуле.
Она заказала то, что, как утверждает, я всегда заказывала сама. Я опускаю взгляд на тарелку – она не миниатюрная, а обычная, и на ней лежат две коричневые лепешки, облитые чем-то похожим на желтый гной. Рядом стоит треснувшая кружка, полная черной жижи. Розовая пони внутри меня жалобно хнычет.
– Что это? – спрашиваю я.
– Кофе. И яйца на тостах.
Она говорит, что искала меня всюду. И здесь тоже. И в библиотеке. У лебединого пруда. В книжных магазинах, кафе, в зоопарке. Я всегда слишком близко подходила к клетке с медведем. Она узнавала, не было ли в последнее время новых нападений в кампусе? Отчаянно пыталась меня найти. Звонила без остановки. Черт знает сколько камешков бросила в мое окно. Даже забралась однажды по пожарной лестнице и стучала в разбитое стекло, но увидела внутри лишь пустую застланную постель. Пока она ждала меня на той лестнице, познакомилась с эксгибиционистом, который шатается по моему дому. Они даже покурили вместе разок. Не такой уж он и плохой человек. Просто в определенное время дня ему хочется ходить голым. Но просто разгуливать дома голышом недостаточно. Ему хочется, чтобы его видели голым. Как только его кто-то видит и пугается, он успокаивается. Это все равно что комариный укус почесать. После он спокойно возвращается к себе домой и смотрит телевикторины.
В дом ее пустил жирдяй-извращуга. Она поднялась на этаж и сидела под моей дверью, ждала, когда я вернусь домой. Она была уверена, что рано или поздно я приду, но этого так и не произошло.