Мона Авад – Зайка (страница 27)

И они все поворачиваются ко мне.

– Саманта, есть мысли?

Они все ободряюще улыбаются в ожидании моей реплики. Их окровавленные лица так любезны и так открыты – в такие моменты чувствуешь, как зарождается дружба. Все, что нужно от меня, – сказать то, что нужно, что они хотят услышать. Но что? Ты знаешь, что, Саманта, говорят мне их глаза. Они сияют и искрятся, прямо как глазки Пинки Пай, стоящей на задних ногах. Сияют так, что я боюсь ослепнуть.

– Шарфы я люблю, – говорю я.

Три взорвавшихся кролика спустя, после каждогоиз которых топор покрывался все новой и новой кровью, в густом смраде свежей мертвечины, как животной, так и человеческой, перед нами стоит Одиссей IV. Русоволосый. В шрамах. Заячья губа почти исчезла, но не до конца.

– Bonjour![41], – приветствуем его мы. – Привет.

Одиссей IV пристально вглядывается в наши глаза и кривовато улыбается.

– Поделитесь со мной, – говорит он.

И я неожиданно проваливаюсь, тону в его глазах, голубых, цвета пищевого красителя. Моя кровь закипает. Сердце как будто накормили шоколадом. В душе снова звучит песня, которую я когда-то любила и ненавидела одновременно. Она о кошмарах, переодетых в грезы наяву, о том, как за долгожданный поцелуй и душу не жалко продать. О нет, думаю я, только не эта песня, какая угодно, только не эта, но душа моя уже подпевает вовсю, парит в ней, качается на ее волнах, как в мерцающих водах океана. Кира похлопывает меня по спине, все еще сжимая окровавленный топор маленькой, хрупкой ручкой.

– Добро пожаловать в Мастерскую, Зайка.

Часть вторая

15

Мы обнимаемся в тени бархатной зелени, среди цветущих вишен. Прижимаемся друг к другу, переплетаем руки. Закрываем глаза, наслаждаясь теплом наших тел. Мы – тесный круг горячей любви и взаимопонимания. Мы прижимаемся щечка к щечке, наши ресницы щекочут кожу – похоже на прикосновение подрагивающего кроличьего носика или крыльев бабочки.

Ох, Зайка, как же я тебя люблю.

А я тебя, Зайка.

Трудно сказать, как давно мы сидим в обнимку. В это время дня мы обычно благодарим друг дружку за то, что мы есть друг у друга. Это обнимашки после Мастерской. Способные исцелить все наши вавки. Те самые, которые мы разбередили сегодня на занятиях, делясь друг с другом своими историями, точнее, душами. Правда, сегодня залечивать нечего. Мы отлично поработали в Мастерской, мы блистали, мы были на высоте. Мы словно стали дочерьми Вульфа, о боже, вы бы только нас видели. Нам даже пришлось надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть, ведь мы полыхали, как самые яркие звезды на небосводе. Мы говорили друг другу: Зайка, как же ты талантлива. Тебя ждет успех! Можешь дать нам свой автограф прямо сейчас? Ну пожалуйста!

Правда ПереПере сказала про наши истории пару не очень приятных слов:

– Мы слишком сладкие, – сказала она. – Нам нужно стать грубее, сырее.

После она перелистала работы – четыре страницы с тщательно подобранным шрифтом и двойным интервалом, аккуратно сшитые, полные крови из глубочайших родников наших сердец. И сказала:

– Где? Где огонь, где страсть?

Кроме того, ей хотелось больше грязи. Мы покивали. Записали это разноцветными ручками в наши «Молескины», «Клерфонтен “Родиа”»[42]. Мы смотрели на нее, сузив глаза, и делали вид, что размышляем над ее словами. А сами тем временем думали: что значит больше грязи? Перед нашим внутренним взором возникло жуткое болото, где царствует бог ночных кошмаров. Кто скрывается под его маской, не сама ли это ПереПере часом?

А еще мы высказали желание творить на розовых лепестках. Но, кажется, она его не разделила.

Поэты, они же рептилоиды, проходят мимо, пока мы сидим, обнявшись в тени деревьев. Они идут на собственный семинар, который ведет профессор Шелковистый, супруг ПереПере. Он явно изнывает от желания обладать нами, и высказывал его не единожды, но не вслух, а касаниями, нежнее шелка, взглядами, такими же гладкими. Поэты спешат в паб через дорогу, выпить пива, хотя там страшно воняет гнилыми бочонками и дешевым сыром. Они проходят мимо в своих благородных лохмотьях, окидывают нас осуждающими взглядами. Мы в их глазах лишь тупые девицы. Их раздражает то, как часто и крепко мы обнимаемся. Как чистим друг другу перышки на их глупых вечеринках в свете их глупых костров, пока они при виде нас закатывают глаза так сильно, что видно белки. Как отказываемся скандировать с ними в унисон университетские речевки. Как не хотим притворяться бедными (по крайней мере, большинство из нас), уж извините. Или то, как мы превращаемся в коллективный разум, сливаясь в дружном объятии, как наши мысли превращаются в единый рой, а сознание – в мозг прекрасного космического создания, у которого в каждом щупальце и сердце, и мозг, и этими щупальцами он тянется к Вселенскому разуму, получая доступ к его всевидящему оку. Кто из вас постиг это? Кто из вас понимает? Так что идите к черту, глупые поэты! Вы думаете, что вы такие умные, такие творческие, так мастерски владеете словесным искусством. Но вы и понятия не имеете, что такое творение на самом деле. Умеете ли вы создавать живые вместилища самых разных идей? Можете ли буквально претворять в жизнь Телесный аспект? Смогли бы вы создать викинга-массажиста? Китса[43], умирающего от туберкулеза? Веселого и обаятельного Тима Риггинса?[44] А могли бы заставить кролика взорваться объединенной силой взглядов восьми глаз?

Десяти глаз, Зайка. И твоих глазок тоже.

Кстати, это так невероятно – каждый раз наблюдать, как взрывается кролик. Нам уже почти не противненько. Теперь мы лишь прикуриваем, забрызганные, с кроличьими потрохами в волосах, кладем голову ближайшей окровавленной зайке на плечо и ждем, когда же раздастся стук в дверь. Как же это здорово всякий раз слышать это заветное «тук-тук-тук»! Как невероятно, когда после стука в комнату заходит сияющий улыбкой парень и смотрит на нас, стоящих вокруг пустой коробки, где еще совсем недавно сидел кролик. Заходит и говорит:

– Здравствуй, Саманта. Поделись со мной всем.

Только, Зайка, не забывай, это не настоящий мужчина. Это просто Гибрид. Любимый. Черновик. Мы ведь об этом уже говорили.

Они позволяют нам чувствовать себя немножко Богом. Нет, это уже слишком. На самом деле, теперь мы стали немного богобоязненными. А вдруг Он и правда есть.

Она, Зайка. Вдруг Она и правда есть.

Или Оно. Нам больше нравится представлять себе Бога как некий сгусток энергии.

Но не переживай. Оно бы это одобрило.

Да, очень одобрило. И все это, и нас.

А как иначе, ты только посмотри, что мы только что сотворили. Взгляни на него.

И плевать, что все они на одно лицо. Прямо деревенский дом в мужском обличье. Прямо как кинозвезды золотой эпохи, или принцы из старых мультиков.

Что с того, что говорят одно и то же. Поделись со мной всем. Мне больно от того, как ты прекрасна, прямо как Пруст, как в французском фильме, не в том, в котором всегда тихо, а где играет отличная музыка! Ты – истинная дочь Вульфа.

Что с того, что они анатомически несовершенны. Что иногда у них нет рук, или гениталий, или ровного рта. Или души. Это все равно хорошее начало. Мы ведь совершенствуемся.

А пока что взгляни. Он протягивает нам орхидею. Только возьми скорее, а не то он ее съест. Он расчесывает нам волосы. И делает это очень нежно. А если начинает бить расческой по голове – так это он не нарочно. Он рисует странные цветы и круглых раздутых птиц на наших ногтях. Он говорит, что мы прекрасные и дикие, как черные пустоши Бронте. Говорит, что наш талант глубок, как Северное море. Он говорит: «Очень красивое платье». Говорит: «Не хочешь сходить в “Пинкберри”?» Он помогает нам на кухне готовить «светлонебесный» коктейль и чай «Леди Грей». Что с того, что иногда беспорядка от него получается больше, чем помощи. Что с того, что он внезапно начинает плакать, когда мы спрашиваем – пойдем в постель? Что с того, что у него лопается голова, когда мы просим его – расскажи нам что-нибудь о себе?

Это такая плодородная и многообещающая почва! Нам не скучно ни капельки. Мы в полном восторге.

– Эй, Саманта, – кричит парень с прической горшком с другого конца двора и машет рукой. – Как ты? Все еще разговариваешь с кроликами? Эй! Все хорошо?

Все прекрасно. У нас все прекрасно.

Мы обнимаемся, пока рептилоиды не исчезают наконец, как гадкий автомобильный дым. И тогда наши сердца снова наполняются легкостью – такой, что кажется они вот-вот с ликующим щебетом выпорхнут из нашей груди. Прямо как в тот день, когда мы создали Блестящего Вигго, или когда мы думаем о единорогах. А потом одна из нас обязательно говорит:

– А давайте пойдем в мини-кафе?

Мы идем в мини-кафе и заказываем все, что есть в меню. Мини-картофель фри, мини-крылышки – их готовят из крылышек цыплят. Мы знаем парня на кухне, который собственноручно вырывает их из крошечных тел. Его мы тоже создавали. Даже топор не пригодился. Он ровным, спокойным голосом рассказывает нам о том, как выдирает крылья, а мы пытаемся его остановить: фу-фу-фу, прекрати! Как же мы его назвали? Может, Хотспур, или Римбауд VI. Или Йорг?

Тех, которые нам не нравятся по многим причинам, мы выбрасываем. Зайка говорит, это для их же блага. Тех, кто кусается или кричит, обычно ждет топор. Только если зайка не слишком устала, и ей не лень надевать фартук. Тогда она ведет их в подвал, где они ждут, пока зайка не отправится с ними в далекое-далекое путешествие. Когда наступает время, мы ждем полной темноты и выводим их через заднюю дверь. А потом вывозим в поле, или на склад в западной части города, где и оставляем. Точнее, как говорит зайка, отпускаем на свободу.