Мона Авад – Зайка (страница 26)
– А я думала, мы называем их Черновиками.
– Пожалуйста, давайте уже продолжать. Мне скучно и хочется секса.
Я смотрю, как они подступают ближе, образуя более плотный круг. Как берутся за руки. Желание поднимается во мне горячей красной волной. Подождите. Я тоже хочу в круг. Я, я! Я беру себя за руку и пытаюсь образовать круг, не вставая из кресла.
– Зайка, сиди тихонько.
Я застываю, прямо как радуга у меня над головой. Я неподвижна, как дерево. Наблюдаю, как они закрывают свои красивые глаза. Я тоже закрываю, но все равно почему-то все вижу. Комната погружается в жутковатую тишину, еще более глубокую, чем моя, радужная.
Они начинают нараспев произносить какие-то неразборчивые слова. От этого мой внутренний пони начинает гарцевать и бить копытцами. Мне кажется, что окна вот-вот разобьются, а потолочный вентилятор упадет им на голову. Но ничего не происходит, причем довольно долго. Фильм идет. Эдит поет. Игрушечная невеста по-прежнему лежит в лужице фальшивой книжной крови.
Они смотрят на кролика, подергивающего ушами в центре комнаты.
Одна из них покашливает под дешевой кроличьей маской с такими ярко-розовыми щечками, что кажется, будто кролик нанес себе румяна. Другая вздыхает. Как тупо. Все происходящее начинает казаться очень глупым.
Прямо как тогда, когда мы с моей лучшей подружкой Алисой сидели над спиритической доской, используя мой школьный треугольник в качестве указателя. Проторчали несколько часов, пока в дверь не постучалась моя мама. Все, девочки, сдавайтесь, крикнула она.
И тут свет в комнате неожиданно гаснет. В окно врывается ветер, занавески охватывает огонь. А кролика разрывает на куски.
Я не понимаю, что кричу, пока Кира не влепляет мне пощечину. Это успокаивает, но губы болят – так широко я раскрывала рот, когда кричала. Нечто кровавое неистово трясется у меня на коленях. Это мои же руки, все в крови взорвавшегося кролика. И не только крови. Я вижу его куски. Мокрые, трясущиеся, как желе, они липнут к одежде и к коже. Мне хочется сорваться с места и убежать, визжа не своим голосом, но я не могу сдвинуться с места и сижу, как приклеенная. Мой рот растянут в жуткой улыбке. Зайки тоже все в крови и ошметках кролика. От корней блестящих волос до сверкающих туфелек. Но никто из них не кричит и не убегает. Они стоят так тихо, словно чего-то ждут. Кто-то бросает взгляд на часы.
И тут раздается стук в дверь.
Они смотрят друг на друга сквозь прорези в маске.
– Кира, – просит Кэролайн.
– Что?! Я в прошлый раз это делала!
Никто ничего не говорит. Я плотно сжимаю губы.
– Не понимаю, почему всегда я должна это делать, – протестует Кира. – И костюм я, и это! Я не понимаю!
Они все смотрят на Элеанор в поисках подтверждения, поддержки, какого-то решения, но… Ее глаза в прорезях маски блаженно закрыты – так, словно она медитирует. Виктория уже сняла свою маску. Она жует жвачку с таким видом, словно не произошло ничего необычного, и это не она, а кто-то другой стоит весь в кроличьих потрохах.
–
Снимает заячью маску и фартук. Разглаживает платье. Смотрится в забрызганное кровью зеркало и взбивает волосы так, что они становятся пышнее и наливаются смеющимся светом. Она настоящая фея, щебечет мой внутренний гарцующий пони.
– А потом можно в «Пинкберри»[37], – говорит она.
Виктория и Элеанор медленно кивают. Я тоже.
А затем в комнату заходит Кэролайн и за руку, словно мартышку, ведет за собой очень красивого мужчину. Он и идет, как обезьянка, весело замечаю я, разглядывая его сквозь марево «Тик-Така». Так же сутулится. Руки свисают ниже туловища. Но все же он определенно красив, если не считать несколько отвисшей заячьей губы. Она портит его лицо так же, как лопнувшая струна – инструмент. На нем темно-синий костюм и светло-голубая рубашка – такого же цвета, что и глаза. На руках – черные кожаные перчатки.
У меня вырывается рваный вздох.
– Девочки, – говорит Кэролайн, – это Одиссей.
– Привет, – прокатывается по комнате.
Я чувствую, как мои губы тоже двигаются – в унисон с их, жирными от блеска и блестящими.
– Одиссей только что рассказывал мне, как ему нравятся фильмы Феллини и романы Пруста. Кроме того, он настоящий знаток эротизма Барта, а его родной язык – французский, – говорит Кэролайн, подергивая его за крепкую мускулистую руку, как за нитку марионетки. –
Он смотрит на нее, а затем на всех нас своими большими, голубыми, ничего не понимающими глазами. Открывает свой некрасивый рот. И издает ужасный крик.
Зайки тут же зажимают уши ладонями. Я хочу сделать то же самое, но не могу найти свои руки, поэтому просто сижу и наблюдаю.
– Кира! – кричит Кэролайн, закрывая уши ладонями.
Но Кира не обращает на нее внимания. Она сидит, скрестив руки на груди, и смотрит прямо перед собой. Топор лежит на полу рядом с ней.
– КИРА! – кричит Кэролайн. –
– Мне кажется, что пора кому-нибудь из вас в кои-то веки сделать грязную работу, – уперто говорит Кира.
– ЛАДНО! – не выдерживает Виктория и хватает с пола топор.
–
Она берет его за руку и ведет за собой в маленькую ванную. Он идет, не прекращая вопить. Дверь закрывается, и крик становится громче и беспорядочнее.
Виктория выходит из ванной одна. Точнее, выскакивает, и быстро закрывает за собой дверь. Я вглядываюсь сквозь прорези, но не вижу ни ванной, ни парня. Только Викторию, покрытую свежей кровью, зажимающую рот ладонями.
– Мне кажется, я облажалась, – шепчет она.
– В каком смысле
В этот момент из ванной с ревом вырывается какая-то тварь. Человеческий зверь. Мужчина, покрытый мехом, с длинными, хлопающими ушами. В темно-синем костюме. Из его мохнатого плеча торчит топор, кровь фонтаном хлещет из раны. Он с визгом проносится под радугой, мимо меня – я хватаюсь за кресло, мне хочется орать от ужаса, но наружу вырывается лишь истерический смех. Он бьет из меня ручьем, его воды сверкают на солнце.
– Зайка, в ведро! В ведро!
Я корчусь над ведром, но поверх него вижу, как Кэролайн неодобрительно качает головой и гневно смотрит на Киру, а та вздыхает и закатывает глаза. Человек-кроль, топая, бегает вокруг них. Кира медленно поднимается и подходит к стене. Достает из-за комода еще один топор. Медленно приближается к зверю, который теперь корчится на полу и всхлипывает. Она высоко заносит топор над головой.
Я жмурюсь. Трясу головой.
Нет.
Нет-нет-нет-нет-нет…
Раздается громкий хруст, отдающийся болью у меня в затылке. А затем – тяжелый глухой удар. Шорох. Жуткий, медленный, словно по полу медленно волокут что-то тяжелое. А затем – звук захлопнувшейся двери.
Когда я открываю глаза, вижу Киру. Она стоит, привалившись спиной к двери в ванную комнату, сжимая топор в маленькой слабой ручонке. Вся в блестящей алой крови – точно невеста из этой их книжки. Она кажется такой маленькой – никогда ее такой не видела. На бледном кукольном личике застыла маска скорби.
– Девочки, я больше не могу постоянно это делать. У меня скоро кошмары начнутся, вот правда.
Кэролайн кивает и обнимает ее. Кира начинает тихонько всхлипывать.
– Зайка, это твой дар. Ты такая храбрая. Я люблю тебя.
– И я тебя, Зайка.
Я смотрю, как они обнимаются, все еще облепленные кроличьими потрохами. Розовые тела в обрамлении прорезей моей маски. Как мило, думаю я. Какие они славные.
И вот, наконец, Элеанор выходит вперед.
– Итак, – говорит она. – Мысли? Отзывы?
– Я думаю, в следующий раз нам нужно постараться сделать его более правдоподобным. В фишку с французским я не поверила. Но, мне кажется, это быстро решается. Можно попробовать добавить что-нибудь простое, шарф, например.
– Мне не хватило сложности и глубины, какой-нибудь гамлетовской мрачности. И еще можно добавить больше гордости?
– А мне бы хотелось от него больше животного магнетизма.
– Животного? Мы же создавали француза. Опять-таки не забываем о правдоподобности.
– С висцеральной точки зрения, меня не до конца устроила высота. Я понимаю, мы выступаем за реализм, но мне кажется, что можно было сделать его еще немножечко выше? В таком деле даже несколько дюймов будут иметь значение.
– Кстати, и член в этот раз мог быть побольше. Просто замечание.
Пауза.
– Можем спросить мнения Саманты. Раз уж она все равно здесь.