Мохан Ракеш – Избранные произведения драматургов Азии (страница 138)

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Будет исполнено, мой повелитель. Еще есть прошение английского посла. Он просит разрешения английским кораблям заходить в наши порты и облегчить ему торговлю в нашей стране.

С у л т а н  И б р а х и м. Нет. Никому никаких привилегий! Ни англичанам, ни венецианцам… Наши порты — не караван-сараи на проезжей дороге! Хотя — постой! Мой ходжа-заклинатель говорил, что английские моряки привозят из индийских портов лучшую амбру. И еще. В нашем гареме сотни женщин: немки, француженки, итальянки, испанки, венгерки, арабки… Но нет ни одной английской девушки. Что же это за гарем, паша! Скажи этому послу…

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (нахмурясь). Нельзя, мой падишах. Это противно обычаям, да и неблагоразумно. Такие поступки могут запятнать честь державы. Разве вам недостаточно для подобных дел ходжи-заклинателя, мой падишах? Кто я, ваш Великий везир или…

С у л т а н  И б р а х и м (кусая губы, поглядывает на Кёсем-султан). Ладно, ладно…

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Еще, мой повелитель, нужно решить вопрос о казни нескольких разбойников.

С у л т а н  И б р а х и м (радостно). Пусть их казнят во дворце, я хочу поглядеть!

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Это не в обычае, мой повелитель. Во дворце не казнят мелких разбойников, здесь должен быть кто-то более значительный. В Румелии…

С у л т а н  И б р а х и м (прерывая его). Такой, как Насух-пашазаде? Да?

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. В Румелии поймали знаменитого разбойника по прозвищу Бычакчи-оглу. Его вот-вот доставят сюда. Как только он прибудет, мы торжественно казним его во дворце… В вашем присутствии.

С у л т а н  И б р а х и м (кричит). Я тебя спросил: «Такой, как Насух-пашазаде?»

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (мрачно). При чем здесь Насух-пашазаде, мой повелитель?

С у л т а н  И б р а х и м (с возрастающей злостью). Так, значит, мука и сахар для халвы, кошельки с золотом?!

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (смотрит на Кёсем-султан, потом на Юсуфа). Мой падишах, я ничего не понимаю.

С у л т а н  И б р а х и м. Ты мне скажи, что это за штука такая, этот обычай, это благоразумие, о которых ты тут толкуешь? Все, чего бы я ни пожелал, противоречит им, оказывается невозможным! Падишаху полагается хутба[50], отчеканенная монета. Сколько раз я спрашивал тебя: почему нет монеты с моим именем? Может быть, ты не считаешь меня падишахом?

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Боже упаси, мой повелитель!

С у л т а н  И б р а х и м. А может быть, ты задумал чеканить монету со своим именем?

Кёсем-султан делает знак силяхтару Юсуфу, оба выходят.

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (гневно, но почтительно). Мой падишах, такого унижения ваш раб не терпел даже от султана Мурада.

С у л т а н  И б р а х и м (сам себе). От султана Мурада…

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (вынимает из-за пазухи султанскую печать, почтительно целует ее и протягивает Ибрахиму). Извольте взять свою печать, мой повелитель! Передайте ее тому из ваших рабов, кто более надежен, чем я, кому вы будете больше доверять.

С у л т а н  И б р а х и м (растерянно, дрожащим голосом). Нет, дядька, нет! Пусть она остается у тебя! Я не знаю раба более надежного, чем ты.

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (смягчается). Мой державный повелитель, я ваш Великий везир, моя власть — это ваша власть. Чем больше вы мне доверяете, тем влиятельнее я становлюсь и тем полезнее я вам. Всеми силами я стараюсь сохранить величие вашей державы. И если нужно, чтобы ее сияющая звезда заблистала еще ярче, пусть угаснет не только один Мустафа-паша, а тысячи везиров. Мой повелитель, мы израсходовали много денег на флот. Венецианцы ведут себя неспокойно в Средиземном море. При первой возможности нужно задать им трепку. Денег в казне сильно поубавилось, одному мне известно, с каким трудом удается покрывать расходы на жалованье войску. Как только поступят налоги от бейлербеев[51], я отчеканю вашу монету.

С у л т а н  И б р а х и м. Ладно, дядька. Пусть будет так, как считаешь нужным. Мы помирились?

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Помилуйте, мой падишах! Разве нам нужно мириться? Может ли раб гневаться на своего господина?

С у л т а н  И б р а х и м. Ладно, дядька, ты свободен.

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Не опоздать бы мне на заседание дивана, мой повелитель. (Целует полу одежды султана, выходит.)

Ночь. Покои во дворце Кара Мустафы-паши. В е л и к и й  в е з и р  входит, запирает дверь на засов, торжественно подходит к стоящему посредине трону, накрытому покрывалом. Приподняв покрывало, проводит рукой по трону. Затем с достоинством садится на него. Раздается голос внутреннего «я» паши, на лице Великого везира все его переживания.

Г о л о с. Мустафа-паша! Мустафа-паша! Великий везир султана Мурада, поставивший на колени иранскую армию… Кто установил этот глупый, этот слепой закон?! Можно оставить в наследство поле, деньги, но разве можно оставить в наследство государство? Нужна сила рук, ума и сердца, чтобы удержать эту красавицу, именуемую властью. Трон должен принадлежать тому, кто может править.

Паша сжимает обеими руками подлокотники трона.

Правда, султану Мураду власть досталась от отца, когда он был крохотным ребенком. Но едва подрос этот отчаянный удалец, как сразу отстранил от дел свою мать, Кёсем-султан, он завладел троном и стал полновластным владыкой империи. Для тебя было трудным, но приятным делом служить ему. Служить ему означало жить в полную меру своих сил. Ведь при великом господине и сам становишься великим. А этот, твой новый господин, так называемый падишах, — липовый властитель, насильно посаженный на трон. Как может он управлять огромной державой, когда не умеет управлять собой? Мустафа-паша, Мустафа-паша, главнокомандующий, чье присутствие в битве чувствовал каждый воин, человек, родившийся стоять у руля государства, ты достоин самых высоких стремлений своего сердца, ты достоин их, ты достоин!

Великий везир пугается, затыкает уши. Раздается стук в дверь.

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (быстро встает, прикрывает трон покрывалом, задвигает в угол). Кто там? (Открывает дверь.)

Входит  с и л я х т а р  Ю с у ф.

(С беспокойством.) Это вы, Юсуф-ага! Что случилось? В такой час…

С и л я х т а р  Ю с у ф (тяжело дыша). Бейлербей Румелии Фаик-паша в опасности!

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Как это — в опасности?

С и л я х т а р  Ю с у ф. Падишах по наущению ходжи-заклинателя приказал заковать Фаика-пашу в цепи, тайно доставить из Софии и здесь подверг его допросу с глазу на глаз.

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Не может быть! Заковать в цепи старого бейлербея, не известив меня, подвергнуть его допросу? Дело бейлербея должен был рассмотреть диван, он должен был принять решение, а затем сообщить падишаху. В чем же провинился бедняга?

С и л я х т а р  Ю с у ф. Фаик-паша будто бы жестоко действовал в Румелии. Он вешал воров и разбойников на месте поимки, а уж потом получал смертные приговоры от софийского кадия[52].

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. А что, Фаик-паша должен был раздавать ворам и разбойникам подарки? Конечно, он их немедленно вздергивал на виселицу! Кто пожаловался на бейлербея?

С и л я х т а р  Ю с у ф. Софийский кадий, ставленник ходжи-заклинателя…

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а. Ах вот как, ставленник ходжи-заклинателя…

С и л я х т а р  Ю с у ф. Нужно что-то делать! Фаик-паша — один из немногих разумных людей, которых становится у нас в государстве все меньше; нужно любой ценой спасти его. Одна за другой рушатся опоры державы, ее огромное здание уже содрогается, нужно что-то делать, паша! Может быть, подставить свои плечи, чтобы помешать обвалу?

К а р а  М у с т а ф а-п а ш а (сдерживая себя). Спасибо, Юсуф-ага. Я нахожу, что из окружения падишаха вы один принимаете близко к сердцу дела государства. Завтра утром я поговорю с падишахом. Да, нужно что-то делать, даже ценою собственной жизни!

Силяхтар Юсуф, поклонившись, уходит.

Утро. Покои Ибрахима. С у л т а н  И б р а х и м  в беспокойстве расхаживает по комнате. Входит  х о д ж а-з а к л и н а т е л ь.

С у л т а н  И б р а х и м. Чем это ты надушился, ходжа? Это не амбра! Герань, что ли?

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь. Наш господин теперь безошибочно распознает запахи…

С у л т а н  И б р а х и м. Почему прекрасные запахи так действуют на меня, ходжа?

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь. Запахи все равно что женщины, мой повелитель. Если вы все время чувствуете один и тот же запах, вы привыкаете к нему и в конце концов перестаете его ощущать. Так и с женщинами.

С у л т а н  И б р а х и м. Это верно, ходжа! После путешествия в замок царицы пери я стал украшать свои ночи только белокурыми женщинами. В конце концов они стали для меня как зимнее солнце: светят, но не греют. Я принялся за темноволосых и поначалу нашел в них пленяющую сердце сладость летних вечеров; но в итоге — дыму много, а ни огня, ни углей.

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь. Надо чередовать их, мой господин. Новые женщины — это новые наслаждения, а новые наслаждения разнообразят жизнь.

С у л т а н  И б р а х и м (задумчиво). Новые наслаждения разнообразят жизнь… Мой дядька величествен, как горная вершина, скажи, ходжа, как добраться до нее?

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь. Мой господин, эта вершина может превратиться в равнину по одному вашему слову! Не использовать ли вам тут случай с Фаиком-пашой, мой повелитель?.. Вы убедились, что Фаик-паша виновен. Если помните, софийский кадий сказал, что ему лично паша не причинил зла, однако он не мог мириться с тем, что Фаик-паша притеснял народ, потому и явился с жалобой. Виновность паши ясна как день — вряд ли софийский кадий лжет!