Мохан Ракеш – Избранные произведения драматургов Азии (страница 136)

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь (задыхаясь). Воды мне!

К ё с е м-с у л т а н. Принеси ходже холодного шербета.

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь (отводя Кёсем в сторону). Моя султанша, повелителю нужна девушка, которую он никогда не видел, голубоглазая, с золотыми волосами и светлым телом.

К ё с е м-с у л т а н. Не тревожься, ходжа, девушка есть. Она русская, ей только что исполнилось пятнадцать — бутон, которому не терпится расцвести. Ее зовут Турхан.

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь (пьет принесенный шербет). Прекрасно! Пусть сейчас же начнут приготовления. Пусть все ее тело с головы до пят натрут маслом герани, мускусом и амброй! Нужно превратить ее в сад на рассвете, куда войдя однажды, уже не хочешь выйти. Пусть и сам повелитель нюхает амбру.

К ё с е м-с у л т а н. Все будет сделано, ходжа.

Все выходят, кроме силяхтара Юсуфа и ходжи-заклинателя.

С и л я х т а р  Ю с у ф (подходит к ходже-заклинателю). Браво, ходжа-эфенди! Кажется, вы справились с этим делом. Теперь перед вами гладкий путь, гоните своего коня во весь опор!

Х о д ж а-з а к л и н а т е л ь. Помилуйте, ваша милость! Мы не стремимся к мирской власти, наш удел — наша наука.

С и л я х т а р  Ю с у ф. Пожалуйте в свою комнату, ходжа, после трудного путешествия нужно отдохнуть.

Ночь. На сцене  ж и т е л и  С т а м б у л а.

Т р е т и й  ж и т е л ь. Очень поздно, не обижайтесь на меня, дорогие. (Зевает, собирается уходить.)

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. С вашего позволения, господа, я тоже распрощаюсь.

В т о р о й  ж и т е л ь. Куда вы, почтенные? Останьтесь еще немного!

П е р в ы й  ж и т е л ь. Как часто зерно, посеянное днем, дает всходы поздней ночью. Что вы на это скажете, мои дорогие?

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. О чем ты?

П е р в ы й  ж и т е л ь. Я о том, что наш ходжа-заклинатель не вернулся из дворца.

Т р е т и й  ж и т е л ь. Полно тебе! Вернулся, не вернулся, какое нам дело?

П е р в ы й  ж и т е л ь. С тех пор как он ушел во дворец, я наблюдаю за его домом.

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. А что из того, вернется он или не вернется?..

П е р в ы й  ж и т е л ь (ехидно). Как вы думаете, хватило у ходжи-заклинателя духу…

В т о р о й  ж и т е л ь (смеясь). Чтобы привести в чувство падишаха?

Т р е т и й  ж и т е л ь. Да ну вас, ради аллаха! Падишах, наш господин, сейчас сладко спит.

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. А может быть, беседует с ходжами и учеными о вере и боге!

В т о р о й  ж и т е л ь. Как, вы не взяли с собой фонарь, добрые люди?

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. Уже забыли, что султан Мурад запретил выходить на улицу без фонаря!

П е р в ы й  ж и т е л ь (смеясь). Да, так-то! Нет того, кто запрещал, нет и запрета! При султане Ибрахиме мы можем разгуливать без фонарей, хотя на улицах не видно ни зги. Нашим грехам теперь нет преград. Да здравствует тьма!

В с е. Да здравствует тьма, да здравствует тьма!

Т р е т и й  ж и т е л ь. Доброй ночи, друзья!

Ч е т в е р т ы й  ж и т е л ь. Доброй ночи, господа!

Третий и Четвертый жители Стамбула, взявшись под руки, уходят.

П е р в ы й  и  В т о р о й  ж и т е л и. Будьте здоровы, добрые люди!

В т о р о й  ж и т е л ь. Почему заклинатель до сих пор не вернулся из дворца? То ли ключик его не подошел к дверям и ему отрубили голову, то ли он распахнул двери настежь и всех одолел! Должен ведь наконец запеть петух династии Османов!..

П е р в ы й  ж и т е л ь. Пусть возвестит он нам счастливое утро!

Спальня Ибрахима. Полумрак. С у л т а н  И б р а х и м  лежит спиной к зрителям. Набрасывает на полуобнаженную  Т у р х а н-с у л т а н  покрывало, целует ее в лоб.

С у л т а н  И б р а х и м. Беги к моей матери! Поцелуй у нее руку!

Т у р х а н-с у л т а н. Прямо сейчас, мой господин?

С у л т а н  И б р а х и м. Конечно! Сейчас же!

Т у р х а н-с у л т а н. Не подождать ли утра, господин?

С у л т а н  И б р а х и м. Нельзя, такая новость… нельзя ждать!

Турхан-султан смотрит удивленно.

(Гладит ее лицо обеими руками.) Они возвели меня на престол, но ты, Турхан, сделала меня падишахом. Иди сейчас же. (Снова целует ее.)

Т у р х а н-с у л т а н. А что скажет ваша родительница, мой господин, если я в такой час приду целовать ее руку?

С у л т а н  И б р а х и м. Она осыплет тебя подарками! Сегодня ночью она не сомкнула глаз. Да разве только она? Тысячи людей в этом дворце прислушиваются сейчас к тому, что происходит здесь.

Турхан-султан выходит.

(Медленно поворачивается.) Тысячи факелов осветили мое существо.

Видны первые лучи зари, они словно исходят от тела султана Ибрахима. Он выходит вперед, к авансцене, рассвет разгорается все ярче.

Войска дня, вооруженные серебряными копьями, перевалили через крутые вершины далеких черных гор и водружают багряные знамена на крепостных башнях моей страны. (Помолчав.) Я, Ибрахим, вырос во мраке, моей кормилицей был страх. Ежеминутно я чувствовал на шее смазанную салом петлю палача. Когда меня вывели на свет и сказали: «Ты падишах!», я был чужд этому миру, как был чужд самому себе. Моей душой владело чувство бессилия, оно давило меня и жгло. Я не ощущал трона, на котором сидел. Не я был падишахом, а моя мать, мой дядька, мой силяхтар и даже ходжа-заклинатель. В особенности ходжа-заклинатель! Я вижу, как вереницы звезд бегут от солнца. Мир предо мной — это я, мир позади меня — это я, мир подо мной — это я, мир надо мной — это я! Я падишах Ибрахим! Пусть бьет ключом кипящая во мне жизнь! Пусть все узнают Ибрахима!

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Утро. Покои Ибрахима. Х ю м а  и  Д и л я ш у б  ставят в вазы цветы.

Д и л я ш у б. Надоела мне эта забава с цветами. Пришел бы уж скорей падишах, и мы бы ушли отсюда.

Х ю м а. Куда тебе спешить, придет в конце концов…

Д и л я ш у б. Не забывай про султаншу-мать.

Х ю м а. Ты права, Диляшуб. В ней много странного.

Д и л я ш у б. Много ли, мало ли, но все ее странности действуют в ее пользу. Как ты думаешь, зачем она прислала нас сюда?

Х ю м а (не понимая). Зачем?.. Чтобы мы расставили в покоях султана его любимые цветы.

Д и л я ш у б. Ну вот, мы это сделали. Почему же не уходим?

Х ю м а. Потому что…

Д и л я ш у б. Потому что так повелела султанша-мать. Она приказала нам не уходить, пока повелитель не увидит, как мы расставляем цветы. Так ведь, Хюма? А ради чего она нацепила нас на крючок? Ради того, чтобы падишах клюнул на ее приманку. Ловко отвлекая сына от дел, она все сильнее расправляет паруса своего собственного корабля.

Х ю м а. Все девушки гарема мечтают быть приманкой на таком крючке.

Д и л я ш у б. Как же об этом не мечтать, Хюма? Попадешься на глаза падишаху, приглянешься ему — он возьмет тебя на одну ночь. А через девять месяцев и десять дней, глядишь, и подаришь ему принца или султаншу-дочь. Тогда тебе уж не грозит опасность увянуть в гареме, все будут называть тебя любимой султаншей.

Х ю м а. Пока что здесь и речи не может быть о любимой султанше. Вообще не могу понять, что вас в этом привлекает. Вот быть единственной женой падишаха…

Д и л я ш у б. Высоко залетаешь, Хюма! Но ты права, твоя красота — как румяное яблочко на ветке.

Входит  Т у р х а н-с у л т а н. Хюма и Диляшуб замолкают.