Мохан Ракеш – Хозяин пепелища (страница 3)
Джат ждал. От нетерпения у него даже усы затопорщились.
— Сейчас он о ней заботится. А как сложится ее судьба в дальнейшем — не берусь сказать, — сдержанно отвечал я, стараясь угадать причину его любопытства.
— И красивая д-девушка? — Он теперь даже заикался.
— Красивая. И характер у нее хороший…
— Неужели! — как-то неестественно удивился джат. — По правде говоря, это ведь самое дорогое в человеке. И трудолюбива?
— Ну, нет, на работу не падка. А вот языком чесать мастерица.
— Вот как? — снова изумился джат. — Впрочем, что ж тут такого: в молодости-то работа на ум нейдет.
Я взглянул на моего собеседника: глаза у него горели, а в уголках губ поблескивала слюна. Чтобы скрыть свое отвращение, я быстро нагнулся и стал смахивать пыль с ботинок.
— На этих немощеных улицах всегда столько пыли, что не различишь цвета собственных башмаков, — сказал я.
Но джат, казалось, не замечал ничего вокруг.
— А нельзя ли мне, бабу-джи, потолковать с вашим гархвалийцем?
— Да на что он вам понадобился?
— Мне, бабу-джи, хозяйка нужна, — глотнув слюну, проговорил джат. — У меня есть земля: четыре акра в соседней деревне, да еще пять — в округе Карнал. Я намбардар[6]. Хозяйка моя умерла, осталась только дочка. Выдам ее замуж — с кем я останусь? А ведь у меня еще корова да две буйволицы. Хозяйка-то и за скотиной присмотрит и лепешки мне испечет. — Он доверчиво взял меня за локоть. — Всю жизнь буду помнить вас, бабу-джи, помогите только хозяйку найти.
Джат говорил, а в его прерывающемся голосе звучало что-то похотливое и противное.
— Но ведь гархвалийцы, насколько мне известно, не отдают своих дочерей замуж за пенджабцев, сардар-джи. Отец отдаст ее только за гархвалийца.
Мой ответ поверг старика в уныние. Концы его усов, которые только что лихо топорщились кверху, вдруг обмякли и опустились.
— Эх, нет мне удачи, — тяжело вздохнул он. — Говорили, в лагерях для беженцев можно подыскать хозяйку, и я почти полтора года искал — да все без толку. Доктор Гурбахш за четыре сотни взялся уговорить одну горянку, так нет — увидала мою бороду и испугалась!
— Но ведь вам же нужен человек, чтобы смотрел за домом и хозяйством! Не проще ли нанять работника? — съязвил я.
— Ну, где же работнику за всем уследить, бабу-джи! Хозяйство-то немалое! Корова, две буйволицы. Тут и хозяйке едва впору справиться! А к тому же ведь я не так уж стар… Сами понимаете…
— Ага, так вам хочется, чтобы хозяйка и за скотиной ходила и вас услаждала!
— А зачем ей за скотиной ходить? Пускай хоть целый день дома сидит. Коров-то подоить я и сам сумею.
Женщинами торгуют со времен Адама. Вот и в наш двадцатый век этот старик мечтал купить себе молодую рабыню, которая делила бы с ним ложе!
— В вашем возрасте, сардар-джи, — назидательным тоном произнес я, желая его испытать, — за вас, может пойти только какая-нибудь несчастная вдова…
Мои слова произвели самое неожиданное впечатление. Усы джата вдруг снова лихо взметнулись вверх. Шагнув ко мне, он цепко ухватил меня за локоть и горячо зашептал:
— Так у вас, значит, есть такая на примете?
— Никого у меня нет, сардар-джи! Я просто сказал вам то, что считал нужным сказать.
— Нет, нет, бабу-джи! Вы, конечно, подумали о какой-то женщине! — В голосе его звучала мольба. — Мой тюрбан — в пыли у ваших ног, помогите мне! Четыре сотни ваши, скажите только, где я могу ее увидать!
Косматые брови джата полезли на самый лоб, обвислые щеки задрожали, а ввалившиеся глаза масляно заблестели. Нижняя губа плотоядно отвисла, обнажив красные десны и остатки черных зубов. По грязно-седой бороде поползла капля тягучей слюны. И эта старая развалина искала себе женщину, которая отдала бы ему свою молодость, свое цветущее тело только потому, что у него есть земля, корова, буйволицы и в кармане больше денег, чем сил в его дряхлом, изношенном теле!
— Что же вы замолчали, бабу-джи? — сердито спросил джат.
— Никого я не знаю, сардар-джи… — через силу выдавил я.
Мы уже шли по нашей улице. Когда подходили к соседскому домику, я невольно повернул голову: на веранде стояла Пушпа и радостно улыбалась отцу. И снова мне вспомнился ярко-красный бархатистый цветок, раскрывший навстречу солнцу свои лепестки.
— Завтра уезжаю в деревню, — вдруг произнес джат, словно говорил сам с собой. — Чего зря время терять? Поищу у себя в деревне, а нет, так получу в обмен.
— То есть как это в обмен? — удивился я.
— Деревенский обычай, бабу-джи. Если женихи — одногодки, они могут обменяться дочерьми: я отдаю ему в жены свою дочь, он мне — свою.
Я снова взглянул в сторону веранды: Пушпа, по-прежнему улыбаясь, терпеливо ждала своего отца, — ведь брань отца для дочери во сто раз дороже ласки отчима… И даже не подозревала о том, какую страшную судьбу он ей готовит.
_____
Ума живет в большом и светлом доме. Родители души в ней не чают. Готовят для нее вкусные кушанья, шьют ей дорогие наряды. И все же девушка чувствует себя глубоко несчастной. Ума знает, что она непривлекательна. Даже больше — она безобразна. У нее длинный нос, обвисшие щеки, острый, выдающийся вперед подбородок и узкие, раскосые глаза. И с этим уже ничего нельзя поделать! Случайно увидев в зеркале свое отражение, она сердито отворачивается.
Каждое утро вдвоем с матерью они читают «Гиту»[7], а вечером слушают старого пандита, который, шамкая беззубым ртом, тянет нараспев слова древнего гимна. Под его монотонное гуденье мать клюет носом и трет глаза, а Ума вертит в пальцах цветок или зеленую веточку, и мысли ее витают где-то далеко-далеко. Дважды в день семья собирается у домашнего алтаря и отец приносит в дар божеству, стоящему в нише, цветы и тонкие яства. Окончив чтение молитв, отец заводит благочестивую беседу о вишнуитах[8], а заодно сообщает жене самые будничные новости. И Уму всегда удивляет его способность говорить в одно и то же время о всемогущем и всеведущем Вишну и о биржевом курсе, о величии духа женщин, совершавших когда-то сати[9], и о счетах на горох и муку. От всего этого у нее такое ощущение, будто кто-то высыпал ей за воротник горсть мякины…
Вот уже четыре года, как Ума закончила среднюю школу. С тех пор для нее томительно тянется сандхикаль — ожидание замужества. Может быть, придет время — и родители найдут ей мужа. Она станет женой чужого человека и перейдет жить в чужой дом. Но когда это будет и будет ли — Ума не знает.
А пока ей нечем себя занять, и каждое утро перед ней встает вопрос, как убить день. Поднявшись с постели, она долго сидит за туалетным столиком, потом ложится на тахту или праздно расхаживает из угла в угол. Когда и это надоедает, она садится у окна и лениво наблюдает сонную жизнь улицы.
Сегодня утром к ней забежала Ракша. Она сообщила, что подруга Сарала приглашает их к себе на свадьбу. Сбор — к шести часам, поэтому Ракша зайдет за ней в полшестого.
Итак, родители Саралы нашли ей жениха… А ведь еще совсем недавно Ракша под строгим секретом рассказывала Уме, что какой-то молодой человек шлет Сарале длинные письма, посвящает ей пылкие стихи и в знойный полдень часами простаивает у ворот женского колледжа, чтобы увидать хоть издали царицу своих грез… Любовь! Это слово всегда наполняет Уму сладким трепетом. Она никогда не произносит его вслух и лишь изредка позволяет себе украдкой написать на бумаге. Правда, отец постоянно твердит о любви Радхи и Кришны[10], но это совсем не то; его рассказ об этой небесной, божественной любви не затрагивает ни одной струнки в душе Умы. Зато мысль о любви земной — вот хотя бы о страстном увлечении этого юноши ее подружкой Саралой — заставляет ее сердце учащенно биться и наполняет все ее существо сладкой истомой…
— Ума, — раздается над ее ухом ласковый голос матери.
— Да, — вздрогнув, откликается она.
— Сари наденешь или платье?
— А зачем?
— Так ведь тебе же на свадьбу идти.
— Ах да…
— Ну, так как же?
— Мне все равно, приготовь что хочешь.
Что бы она ни надела — сари или платье, — все висит на ней, как на суковатой палке. Самые яркие и дорогие ткани, коснувшись ее тела, словно линяют или выцветают. А вот Ракша — та даже в кхаддаре[11] выглядела бы красавицей…
Ума сидит неподвижно. Предстоящий вечер в веселой компании не сулит ей никакой радости. Она была бы рада, если бы у нее сейчас поднялась температура или хотя бы разболелась голова… Впрочем, Ракша едва ли за ней зайдет. Наверняка уже забыла о своем обещании. Ума подходит к зеркалу и видит унылый длинный нос и злые глаза. А может быть, это дурной сон? Проснешься поутру и все развеется? Какой уж тут сон! От себя самой никуда не убежишь.
Мать приносит и кладет на кресло белое шелковое платье. Ума смотрит на него издали, потом подходит ближе, прикидывает его к себе… Нет, не нравится.
— Чего ж тебе еще? — говорит мать. — Только что сшили, ты еще ни разу его не надевала. Давай-ка примерим.
Платье сшито точно по фигуре. Но тем резче выступают все ее уродства. И шелк как будто чувствует это: он морщится и висит унылыми складками. Говорят, после смерти наступает второе рождение. Вот если бы родиться вторично в облике Ракши…
Мать ставит на стол изящную шкатулку, которую когда-то, в день рождения, подарила Уме ее тетка. Еще девочкой Ума любила открывать шкатулку и любоваться ее содержимым: пудрой, кремом, губной помадой и многими таинственными вещицами… Но она только любовалась всем этим, не решаясь ни до чего дотрагиваться. А теперь вдруг… Ума вопросительно смотрит на мать. Та ободряюще кивает и улыбается.