Мохан Ракеш – Хозяин пепелища (страница 2)
Мохану Ракешу чуждо «непротивление» злу, он ненавидит зло действенно, активно, всей силой души, и рассказы его подымают читателя, мобилизуют его на борьбу против всякой нечисти, корысти, жестокости, грубости, несправедливости, против социального неравенства и гнета, против всех заблуждений ума. Вот почему советский читатель с интересом и радостью прочтет эту книгу индийского писателя, сумевшего силой своего таланта вдохнуть новую жизнь в вечные темы литературы.
_____
Меня ничуть не интересует история этого города, его географическое положение, флора и фауна его окрестностей. С меня вполне довольно и того, что я в нем живу и числюсь одним из его обитателей.
Думаю, что я уже заслужил право называть себя здешним старожилом, ибо нахожусь тут уже целых два месяца и вместе с местными жителями терпеливо сношу все невзгоды, на которые обрекает это захолустье. Утром, отправляясь на работу, и вечером, возвращаясь домой, привычно глотаю пыль, висящую облаком в воздухе на Грандтранк-роуд — здешней главной улице; вместо молока пью в дешевых харчевнях дрянной чай по две анны за стакан; а чтобы попасть на службу, целую милю тащусь пешком, прежде чем сесть на автобус. Этого вполне достаточно, чтобы считать себя полноправным жителем этих мест.
Город, в котором я живу, носит звучное и странное название — Джалландхар. Говорят, что так звали одного ракшаса[2], которому будто бы и принадлежит честь основания города. Если б не было на свете этого населенного пункта, я, вероятно, жил бы в Хошиарпуре, Лудхиане или Пхагваре. И там точно так же слуга (а слуги в этой части страны, как правило, выходцы из Гархваля[3]) пек бы мне лепешки, твердые, как подошва, и сетовал на свою судьбу. Но на мое несчастье злой дух основал Джалландхар, а его потомки проложили здесь множество узких, кривых и запутанных переулков, где жмутся бок к боку и теснят друг друга низкие глинобитные домишки с подслеповатыми зарешеченными окошками. В летний зной над ними кружится со свистом злой, горячий и пыльный ветер, и можно подумать, что это все тот же мрачный дух прилетает навестить свой город, потому что после жгучих порывов этого ветра на пустырях и окраинах Джалландхара возникают все новые ряды убогих домишек.
Джалландхар никогда не играл сколько-нибудь заметной роли в истории Индии, но в моей душе он оставил неизгладимый след, и я легко отыщу этот город на любой карте…
Вот уже несколько дней подряд я наблюдаю, как к водоразборной колонке, что возле моего окна, приходит девочка с кувшином. Когда она в первый день удивленно взглянула на меня своими большими черными глазами, мне подумалось, что она приняла меня за своего сверстника, за желторотого мальчишку — так наивно-доверчиво смотрели эти детские глаза с иссиня-белыми, как перламутр, белками. Казалось, они спрашивают: «Ну, умеешь ты играть в прятки?»
Девочке лет тринадцать, самое большее — четырнадцать; цвет лица — слегка смуглый, как у всех жителей Пенджаба; фигурка угловатая, ей потребуется еще два-три года, чтобы обрести девически округлые формы. И, однако, во взгляде ее уже можно прочитать то восторженное удивление перед чудесами и тайнами мира, какое бывает у людей только вступающих в пору юности; на лице их в эти годы все время сохраняется немое восхищение первооткрывателя: «Неужели во всем мире только мне известно, что розы — красные?»
— Наливайте, пожалуйста, — убирая из-под крана свой кувшин, почтительно сказала она, когда я подошел к колонке.
— Ну зачем же, я могу и подождать, — отвечал я, стараясь держаться как можно солиднее.
— Нет, нет, сначала вы: ведь вам сейчас идти на работу, — настаивала она.
Я был приятно удивлен, что ей известно обо мне больше, чем я мог предполагать.
— Как тебя зовут? — спросил я, ставя под кран свое ведро.
— Пушпа, — отвечала она бойко.
— И в каком же классе ты учишься?
Она вдруг смутилась и, не глядя на меня, тихо ответила:
— Я не хожу в школу.
Я был снова удивлен ее ответом.
— Неужели?.. Почему же так?
Кажется, за всю свою жизнь я еще ни разу не задавал девушке подряд столько вопросов; ведь чрезмерное любопытство наши девушки воспринимают как бестактную назойливость. Впрочем, Пушпа была еще почти ребенок.
— Мы живем не здесь, — сказала она, словно прося прощения. — Мы с отцом приехали сюда из деревни. У него тут какое-то дело. Как только отец закончит его, мы сразу же уедем обратно.
Я заметил, что она еще не научилась по-девичьи потуплять глаза. Была в ней та весенняя свежесть и чистота, которые так трогают нас, когда мы смотрим на нежные молодые листочки. Итак, скоро она вернется к себе в деревню… Весною будет собирать мелкие, ярко-желтые цветы горчицы и лакомиться первыми, удивительно вкусными дарами земли. По вечерам с трепетом будет внимать грустной песне, долетающей с полей к ее девичьей постели, и эта простая мелодия пробудит в ее сердце какие-то новые нежные мечтания. И серебристые нити звездных лучей будут тянуться к ее ресницам, пока их не смежит глубокий и мирный сон. А на заре, чуть заслышав вдали утреннюю песню, помчится она босиком по росистой траве прямо к реке и вместе с подругами до полудня будет плескаться в ее прохладных волнах, а потом солнце и ветер будут сушить спутанные пряди ее темных волос… И вот незаметно подойдет юность, нальются соками жизни едва заметные сейчас груди, а захмелевшие глаза будут излучать переполняющее душу молодое беспричинное счастье. Она не будет ломать голову над задачками, не будет зубрить названия бесчисленных точек на географической карте или, обложившись словарями, вникать в смысл туманных мистических поэм. Золотые звезды поэзии будут загораться для нее повсюду, куда она только обратит свой взор…
Но тут я заметил, что мое ведро давно уже наполнилось и вода бежит через край. Чтобы скрыть замешательство и вместе с тем отблагодарить девочку за ее любезность, я быстро подхватил ведро и стал переливать воду в ее кувшин, но он покачнулся и опрокинулся.
— Ой! — вырвалось у девочки, и она бросилась поднимать свой начищенный до блеска кувшин.
— Пушпа! — послышался невдалеке сердитый окрик.
— Иду, отец! — тотчас откликнулась она.
— Набрала воды?
— Нет еще!
— А ну поживей, негодница!
Я обернулся и увидел высокого старого джата[4]. Он стоял на веранде соседнего домишки и старательно накручивал на голову белый тюрбан. Голос у него был скрипучий и хриплый, а седая клинышком бородка торчала, как острие копья. Глаза, мутные и опухшие, без слов говорили, что накануне он изрядно выпил. Покончив с тюрбаном, джат медленно провел рукой по своей бородке:
— Поторопись, негодница, а не то косу оторву! — И он равнодушно повернулся к нам спиной.
Девочка улыбнулась и лукаво стрельнула в меня глазами — словно бросила мне две сверкающие перламутровые раковины. Ее озорная улыбка говорила мне: «Какой же ты непонятливый! Ведь брань родного отца во сто раз дороже ласки отчима!»
После этого случая я видел Пушпу еще несколько раз. И всегда, когда я смотрел на нее, мне почему-то вспоминались те нежно-красные бархатистые цветы, которые в детстве я любил прикалывать к своей курточке.
Раза два-три случилось мне увидеть и отца Пушпы: когда он чистил зубы, заплетал свою гриву или ругал дочь. И всякий раз он напоминал мне размокший от дождя птичий помет, грязными каплями падающий с крыши.
Однажды, возвращаясь с работы, я заметил отца Пушпы у автобусной остановки. Он, по-видимому, кого-то поджидал. Но когда я направился в сторону дома, он двинулся за мной. Я прибавил шагу, но он не отставал. Я пошел медленнее — и он тоже. Я обернулся.
— Куда путь держите, бабу-джи? — обратился ко мне джат. Очевидно, он решил завязать со мной знакомство…
— В Модел-таун[5], — ответил я, стараясь всем своим видом показать, что я важная персона и иду пешком только потому, что нуждаюсь в моционе.
— Модел-таун! И я как раз туда же иду! — подхватил джат, догоняя меня. — Доктора Гурбахша Сингха знаете? Это ведь мой односельчанин. Я всегда у него останавливаюсь… Пойдемте-ка вместе, вдвоем веселее… Мне очень хотелось ему сказать, что я не жду ничего веселого от его компании, но я сдержался и промолчал.
— А вы постоянно здесь живете? — торопился он закрепить знакомство.
— Нет, — коротко ответил я.
— А давно приехали в Джалландхар?
Чтобы исчерпать его расспросы, я решил сразу выложить все, что могло его интересовать:
— Я здесь всего лишь два месяца. Работаю в муниципалитете заместителем делопроизводителя. Жалованье — сто двадцать рупий в месяц. Надеюсь скоро получить прибавку. Семьей еще не обзавелся: пока учился, некогда было, а теперь никак не найду подходящей невесты… А чтобы поддерживать чистоту в квартире, нанял слугу-гархвалийца. Ему под сорок, он вдовец и живет у меня вместе со своей взрослой дочерью.
Внимательно выслушав меня, джат, к моему удивлению, не унялся.
— Но почему же ваш гархвалиец до сих пор не выдал дочку замуж? — спросил он.
— Его дочь уже вдова, — сказал я.
— Ага, вдова… А в другую семью он не собирается ее пристроить? — По тону джата я догадался, что это его чрезвычайно интересует.
Если бы я изучал этнографию, то, без сомнения, расспросил бы моего гархвалийца, но я никогда не имел склонности к этой науке, и судьба его дочери занимала меня меньше всего.