Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 42)

«Я, я, я держу в руке дубинку из жужуба. За пазухой у меня клинок снежного меча. Делаю шаг и рыдаю осиротело. Делаю два, и кипит пламя гнева. Я, я, я торопливо иду по извилистой тропе, как это непросто дается мне».

Под исполненную горечи и негодования арию в душе он, опершись на ствол дерева, с трудом встал, покачивая головой и топая ногами. Бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум… Бум-бум-бум… Бум!

«Увы! Я, Сунь Бин, возвожу глаза на север, где мой дом, языки пламени на полнеба, валит черный дым. Мою жену убили злодеи, она, она, она в брюхе рыб. Мои дети, ах, какое горе! И сын, и дочь отправились к Желтому источнику[82]. Проклятые заморские дьяволы, светловолосые и зеленоглазые, сердца у них, как у змей и скорпионов, чувства в них нет. Убили невинных, разорили меня и уничтожили семью, ни кола ни двора, я, я, я… Ах, какое горе!»

Опираясь на палку из жужуба, которая принесла ему столько несчастий, он, пошатываясь, вышел из ивовой рощицы.

«Я, я, я, я подобен дикому гусю, отставшему от стаи, я как тигр, попавший на равнину, дракон, оказавшийся на мели…»

Размахивая жужубовой палкой, он крушил все направо и налево, во все стороны, бил так, что на ивах трескалась кора, так, что застонали деревья и травы.

«Ах вы, немецкие дьяволы! Вы, вы, вы убили жену, убили детей, злодеи лютые… Глубока ненависть за это море крови, я обязательно должен отомстить!»

Бам-бам-бам-бам-бам… Трах-бах-бах…

«Какой же ты мужчина, если не последует месть».

Размахивая палкой и спотыкаясь, он рванулся к реке Масан. Вода доходила ему до пояса. Ко второму месяцу лед в реке уже растаял, но озноб пробирал до костей. Однако он совершенно не чувствовал холода, душу ему грел жгучий огонь мести. Идти было трудно, вода, словно толпа заморских солдат, задерживала его, мешала. Он лез напролом, колотил воду палкой. Плюх-плюх-плюх-плюх-плюх-плюх! Звуки ударов лезут в уши, брызги летят во все стороны.

«Словно тигр ворвался в овечье стадо».

Брызги летят в лицо, одни не ясно какие, другие сероватые, третьи кроваво-красные.

«Врываюсь в пучину дракона и логово тигра, убиваю, кровь течет рекой, мой жребий сыгран, я, я, я здесь судья загробного мира, злой дух, вестник смерти».

Работая руками и ногами, он забрался на дамбу, опустился на колени, лаская еще не совсем засохшие следы крови.

«Мои деточки, я видел, как вы ступили на дорогу к Желтому источнику, душа разрывается, голова кружится, рябит в глазах, я, я, я в бешеной ярости».

Все руки в крови и грязи. От еще не догоревшего дома идут обжигающие волны жара. Воздух полон обжигающих частиц пепла. В горле собрался противный ком сладкого, горького и соленого. Он опустил голову, и его вытошнило кровью.

В этой бойне погибло двадцать семь жителей Масана. Люди подняли тела свои близких на дамбу, уложили рядами, стали ждать, когда прибудет посмотреть на них его превосходительство начальник уезда. Под руководством Чжан Эръе несколько молодых парней прыгнули в реку, в пяти л и вниз по течению выловили тела Сяо Таохун, Баоэра и Юньэр и положили вместе с остальными. Тело жены прикрыли старой курткой, из-под которой торчали белесые, как у больного, застывшие ноги. Сунь Бин вспомнил времена, когда она выступала в роли молодой кокетки в темной одежде: с фазаньим пером на голове, драгоценным мечом на поясе, в вышитых туфлях с красными бархатными цветками величиной с кулак на носках. Как она пела и плясала, размахивая длинными рукавами, лицо как цветок персика, тонкий, как тополь, стан, поет как иволга, посмотришь – залюбуешься!

«Ах, жена моя, Думал ли я, что град побьет весенние краски, тем более что ветер будет, как лезвие, а иней, как меч, что я буду лить кровавые слезы… Красное солнце клонится к западу, давно уже повис серебряный крючок. Заунывная песня пастушка, карканье воронья ввечеру… Звуки медного гонга, подрагивающие ручки паланкина, прибыл начальник уезда Гаоми…»

Сунь Бин увидел, как из паланкина, согнувшись, вышел начальник Цянь. Всегда ходивший со спиной прямой, как створка двери, он непонятно от чего странно горбился. Обычно сиявшее улыбкой лицо было страшно перекошено. Борода, всегда вольно развевавшаяся, как хвост скакуна, была всклокочена, как хвост тощего осла. Неизменно чистые и прозрачные, несравненно проницательные глаза померкли и потухли. Не зная, куда девать руки, он то сжимал их в кулаки, то напряженно хлопал себя по лбу. Двое телохранителей с мечами осторожно шли позади него, не понимая, то ли охранять его, то ли приглядывать за ним. Один за другим уездный осмотрел все тела на дамбе. Земляки молча следили за ним. Уголком глаза начальник Цянь окидывал стоявших в благоговейной тишине сельчан. На его волосах быстро выступили капли пота. В конце концов он остановил суетливую поступь, утер пот рукавом и заговорил:

– Старики, земляки, вы должны превозмочь…

– Вы, господин, уж выступите за нас… – яростно заголосили земляки, сплошной стеной упав на колени.

– Быстро встаньте, дорогие земляки. У меня сердце кровью обливается в связи с этим кровавым побоищем, но мертвых не воскресишь, прошу вас приготовить гробы. Предание земле упокоит их…

– Неужто наши люди погибли зазря? Неужто позволим заморским дьяволам так бесчинствовать?

– Земляки дорогие, ваше горе – это и мое горе, – пустил слезу уездный, – ваши отцы и матери – мои отцы и матери, ваши дети – и мои тоже. Всячески надеюсь, что вы, дорогие земляки, не будете горячиться и не станете действовать, поддавшись настроению. Я завтра же отправляюсь в столицу провинции просить аудиенции у его превосходительства генерал-губернатора. Обязательно от вашего имени буду добиваться справедливости!

– Мы придем туда с телами на плечах!

– Нет-нет, никак нельзя, – заволновался начальник Цянь. – Прошу поверить, я обязательно буду на вашей стороне, была не была, рискну этой шапкой с перьями!

Под горькие стенания народа Сунь Бин увидел, как начальник Цянь незаметно подошел к нему и негромко произнес:

– Сунь Бин, будь добр, пройдись со мной.

Вновь зазвучавшая в душе Сунь Бина музыка вдруг нахлынула с еще большей силой, словно раскололась земля, будто сошла лавина в горах и закружилась вихрем. Брови сомкнулись, тигриные глаза округлились, он высоко замахнулся своей жужубовой палкой…

«Пес-чиновник, изображаешь верх добродетели, когда говоришь, что будешь просить за народ, ясное дело, пользуешься случаем, чтобы схватить кого-то. Ты стал чиновником не для того, чтобы стоять за народ, а чтобы охотно стать соучастником. Моя, моя, моя жена погибла, все надежды рассыпались в прах, и самое правильное – это месть. Что толку быть цзиньши по двум спискам и правителем уезда, если даже государь император ни на что не годен. Руки чешутся беспощадно избить невежественного чиновника».

Нацелившись на голову начальника Цяня, он нанес яростный удар…

«Пусть мне отрубят голову, останется шрам размером с чашку, – но убью тебя, предателя-уездного, пособника тигров-людоедов».

Начальник Цянь ловко ушел в сторону, и палка Сунь Бина со свистом рассекла воздух. Увидев, что господин в опасности, управские выхватили мечи и бросились к Сунь Бину, чтобы схватить его. Сунь Бин издал крик, ему одному, как бы он ни старался, было трудно противостоять стольким солдатам. Он вышел из себя, обернувшись разъяренным зверем, из глаз летели огненные искры. Народ как один разгневался, поднялась волна возмущения. Палка Сунь Бина летала туда-сюда, один толстяк из управских не успел уклониться, получил удар по поясу и, перевернувшись пару раз, скатился по дамбе. Возведя глаза к небу, начальник Цянь вздохнул:

– Эх, я старался как мог, остается полагаться на волю Небес. Дело касается иностранцев, земляки, никак нельзя поступать необдуманно. Тебя, Сунь Бин, я сегодня отпускаю, но думаю, пусть ты сумеешь уйти от расплаты в первый день месяца, на пятнадцатый ты не уйдешь. Берегись!

Под охраной управских уездный Цянь забрался в паланкин. Паланкин пришел в движение, ноги носильщиков только мелькали, и процессия быстро исчезла в опустившихся сумерках.

Этой ночью Масан не спал, тут и там голосили женщины, в лавках гробовщиков до самого света стучали долота. Наутро соседи стали помогать обряжать покойников и укладывать тела по гробам. Вереницу свежих гробов заколачивали гвоздями.

После похорон живые бестолково бродили, словно пробудившись от кошмарного сна. Толпы народа собрались на дамбе и вглядывались через поля на бараки железнодорожников. Высокую насыпь железной дороги уже дотянули до Лютин, самой восточной деревушки родного края, всего в шести ли от Масана. Будут разрушены могилы предков, завален слив от наводнений, нарушен тысячелетний фэншуй. Очень большое впечатление производили слухи об отрезанных и уложенных под шпалы косах, и никто не мог быть уверен, что его голову минует опасность. Отцы-чиновники – все прихвостни иностранцев. Для народа наступили тяжелые времена. За ночь Сунь Бин полностью поседел, остатки бороды превратились в жесткую щетину, сами собой ломались и выпадали. Со своей палкой в руке он носился по городку, словно в помешательстве, как вмиг постаревший молодой воин из театра. Народ смотрел на него с сочувствием, считая, что он уже помутился рассудком, и никто не ожидал, что он вдруг бросится на землю и выступит с такими ясными суждениями: