Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 83)

– Младший дядюшка! Дядюшка… – донеслись из зарослей голоса Сыма Ляна и Ша Цзаохуа – один звонкий, другой негромкий.

Я открыл рот, чтобы откликнуться, но тут же получил порцию мочи. Все четверо торопливо убрали свои оросительные установки и, подтянув штаны, мгновенно скрылись в кустах.

Сыма Лян с Ша Цзаохуа стояли у каменного мостика и звали меня вслепую, как Юйнюй. Их крики долго раскатывались эхом по полям, отчего сердце мое преисполнилось печали и в горле встал комок. Я попытался подняться, но тут же снова шлепнулся на землю.

– Там! – взволнованно завопила Ша Цзаохуа. – Он там!

Они подняли меня за руки. Я качался, как ванька-встанька. Ша Цзаохуа глянула на мое лицо, рот у нее искривился, и она разревелась. Сыма Лян тронул меня за зад, и я взвизгнул от боли. Он посмотрел на свою руку, красную от крови и всю в зелени от травы и веток, и у него застучали зубы.

– Кто ж тебя так разуделал, младший дядюшка?

– Они… – выдавил я.

– Кто «они»? – уточнил Сыма Лян.

– У Юньюй, Вэй Янцзяо и Дин Цзиньгоу, а еще Го Цюшэн.

– Дядюшка, давай-ка сейчас домой, – сказал Сыма Лян. – Бабуля там с ума сходит. А вы, четверо подонков, зарубите себе на носу: сегодня вы улизнули, но завтра уже не выйдет, смылись первого числа, а вот пятнадцатого не получится! Если хоть волосок упадет с головы дядюшки, тут же флаги будут развеваться перед вашими домами129 – все сразу поймут, откуда ветер дует!

Слова Сыма Ляна еще висели в воздухе, когда пресловутая четверка – У, Вэй, Дин и Го, – хохоча, вывалилась из кустов.

– Ишь, мать его, – хмыкнул У Юньюй, – откуда только взялся этакий паршивец! Речи тут толкает и не боится, что язык-то ему враз отрежут! – И, схватив свои ветки-хлысты, они рванулись к нам, как свора псов.

– Цзаохуа, помоги дядюшке! – крикнул Сыма Лян и бросился навстречу этим детинам гораздо выше его ростом.

Все четверо просто остолбенели от такого бесстрашия, а Сыма Лян, не дожидаясь, пока на него опустятся шелковичные ветки, ударил крепкой головенкой в живот Вэй Янцзяо, безжалостному негодяю и сквернослову. Тот согнулся пополам и рухнул на землю, свернувшись, как еж. Остальные – У, Го и Дин – обрушили на Сыма Ляна град ударов. Закрыв голову руками, Сыма Лян повернулся и бросился бежать. Вся троица за ним. Своим невероятным боевым задором он явно подзавел это местное отребье. По сравнению с трусливой овцой Цзиньтуном этот волчонок вызвал гораздо больший интерес. Под их возбужденные крики на пребывающем в летаргическом сне лугу развернулась настоящая битва с погоней. Против волчонка Сыма Ляна эти трое выглядели здоровенными, злобными, но неповоротливыми деревенскими дворнягами. В Вэй Янцзяо волчьи и собачьи повадки сочетались, поэтому Сыма Лян и выбрал его для первого удара. Уложив его, он, считай, сбил наземь вожака собачьей своры. Бежал Сыма Лян то быстро, то медленно – именно так надо вести себя с восставшими из гроба мертвецами: он все время резко менял направление движения и отрывался от них. Много раз, не удержавшись на резких поворотах, они падали. Под ногами у них расступалась и вновь смыкалась высокая, по колено, трава. Пронзительно вереща, из норок выскакивали целые выводки крошечных, с кулачок, крольчат. Одного, не слишком проворного, раздавил своей ножищей У Юньюй. Сыма Лян не только убегал, но, бывало, и контратаковал на бегу. Сначала он петлял на всей скорости, увеличивая расстояние между собой и одним из гнавшихся за ним бугаев, а потом вдруг выскакивал перед ним и проводил молниеносную атаку. Дин Цзиньгоу он сыпанул в лицо горсть земли, У Юньюя укусил за запястье, а Го Цюшэна, применив боевой приемчик Косоглазой Хуа, ухватил за его хозяйство промеж ног и изо всех сил сжал. Правда, и самому Сыма Ляну досталось по голове. Теперь уже все они бежали не так резво. Сыма Лян отступал к мосткам из соломы. Трое громил собрались вместе – на губах пена, дыхание с присвистом, как у прохудившихся мехов, – и продолжали неотступно гнаться за ним. Отдышавшийся Вэй Янцзяо устрашающе выгнул спину, как кот, стараясь потихоньку подняться. Он шарил руками вокруг в поисках своего ножа с костяной ручкой, который холодно поблескивал в траве неподалеку.

– Последыш помещичий, мать твою разэтак, теперь ты точно не жилец! – бормотал он, стараясь нащупать нож, и его косые глаза подрагивали, как откладывающие яйца мотыльки. Находчивая Ша Цзаохуа подскочила к нему, как олененок, схватила нож и вернулась ко мне, держа его обеими руками.

– А ну отдай нож, предательское отродье! – поднявшись, грозно заорал Вэй Янцзяо и протянул руку. Не сводя глаз с заскорузлой лапищи, Ша Цзаохуа молча отступала, пока не ткнулась в меня попой. Он несколько раз бросался вперед, но поспешно отскакивал, чтобы не наткнуться на острие ножа. Сыма Лян в это время уже отступил до самых мостков.

– Вэй Янцзяо, мать-перемать! Двигай сюда, прикончи этого помещичьего сынка! И пошевеливайся! – заорал У Юньюй.

– Ну погоди, я с тобой еще разберусь, девчонка, – прошипел Вэй Янцзяо. Он решил вооружиться целым кустом клещевины, но толстенный ствол не поддавался, и ему пришлось довольствоваться веткой. Размахивая ею, он рванулся к мосткам.

Под прикрытием тесно прижавшейся ко мне Ша Цзаохуа к мосткам поковылял и я. Течение в канаве под ними казалось довольно быстрым, из него стайками вылетали маленькие карпы. Одни перелетали через мостки, другие падали на них, возмущенно подпрыгивая, и их тела грациозно изгибались в воздухе. Между ног все слиплось; спина, зад, ноги, шея – всё, куда пришелся град ударов, невыносимо горело. Подташнивало, и во рту был какой-то мерзкий привкус. Я шатался, не в силах сохранить равновесие, и каждый шаг сопровождался стоном. Я опирался на худенькое плечо Ша Цзаохуа и, понимая, что ей тяжело, старался выпрямиться, но ничего не получалось.

Сыма Лян вприпрыжку несся в сторону деревни. Когда преследователи нагоняли его, он прибавлял прыти, а когда они тормозили, сбавлял темп и он. В результате этих маневров ему удавалось поддерживать в преследователях уверенность, что они вот-вот настигнут его, и в то же время держать их на безопасном расстоянии.

Лучи заходящего солнца окрасили туман над полями в алый цвет, из канав доносилось унылое кваканье лягушек. Вэй Янцзяо негромко перекинулся о чем-то с У Юньюем, и преследователи разделились. Вэй Янцзяо с Дин Цзиньгоу перебрались через канаву и побежали в противоположные концы поля. У Юньюй с Го Цюшэном продолжили преследование, но уже в умеренном темпе.

– Сыма Лян, а Сыма Лян, – громко подначивали они, – настоящие мужчины не убегают! Остановись, если ты не трус, и устроим настоящую схватку!

– Беги, брат, беги! – крикнула Ша Цзаохуа. – Не поддавайся на их штучки!

– До смерти изобью, дрянь паршивая! – обернулся У Юньюй, погрозив кулаком.

Ша Цзаохуа смело загородила меня с ножом в руке:

– Сунься, попробуй! Не боюсь я вас!

У Юньюй направился в нашу сторону, и Ша Цзаохуа, отступив, прижалась к моей ноге. Сыма Лян устремился к нам с криком:

– Только тронь ее, башка паршивая, тут же бабу твою отравлю, эту торговку вонючую!

– Беги, брат! – снова закричала Ша Цзаохуа. – Эти псы Вэй и Дин хотят сзади подобраться!

Сыма Лян остановился, не зная, идти вперед или повернуть назад. А может, он сделал это специально, потому что остановились и У Юньюй с Го Цюшэном. Появившиеся со стороны поля Вэй Янцзяо и Дин Цзиньгоу перешли канаву, выбрались на тропинку, по пояс испачканные в синей глине, и стали настороженно приближаться, будто окружая свирепых зверьков. Сыма Лян стоял уверенно и беспечно и, чтобы продемонстрировать эту показную беспечность, поднял руку, утирая взмокший от пота лоб. Со стороны деревни донеслись еле слышные крики матушки. Сыма Лян перебрался через канаву и понесся, как птица, по узкой тропке между полями гаоляна и пшеницы.

– Отлично, парни, за ним! – возбужденно воскликнул Вэй Янцзяо. И они, толкая друг друга, влезли в канаву, как стая уток, и пошлепали, мокрые и грязные, за своей жертвой. Тропинка была скрыта колосьями, и до нас доносились лишь их шуршание и лающие голоса четверки преследователей.

– Дядюшка, жди здесь бабушку, а я на подмогу братцу Ляну.

– Мне страшно, Цзаохуа, – пролепетал я.

– Не бойся, дядюшка, бабушка сейчас придет. – Она уже почти кричала. – Они могут убить брата Ляна! Зови давай: «Мама, я здесь! Мама!»

Ша Цзаохуа отважно прыгнула в канаву, погрузилась по грудь и стала барахтаться, поднимая зеленую рябь. Я боялся, что она утонет, но вскоре с ножом в руках она уже карабкалась на другой берег, с трудом вытаскивая из чавкающей глины свои тонкие, длинные ноги. Тапки она в конце концов там и оставила. Юркнув на тропинку, больше похожую на туннель, Ша Цзаохуа вмиг скрылась с глаз.

Переваливаясь с ноги на ногу и храпя, как корова, защищающая теленка, подбежала матушка: отливающие золотом пряди волос, сияющее теплом желтоватое лицо.

– Мама! – вырвалось у меня, и из глаз брызнули слезы радости. – Я жив! – Понимая, что вот-вот упаду, я проковылял несколько шагов и ткнулся в горячую, мокрую от пота матушкину грудь.

– Сыночек мой, – заплакала она, – кто тебя так отходил?

– У Юньюй, а еще Вэй Янцзяо… – всхлипывал я.

– Ах они бандиты! – гневно воскликнула матушка. – Куда они подевались?