Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 82)
– Я не видел. И я не видел. Я тоже не видел, – послышались голоса.
– Ну и кто же тогда видел? Или кто сделал это? Может, хоть раз смелости наберетесь?!
Все сидели, понурив головы. В мертвой тишине раздавались лишь всхлипывания Фан Шучжая.
– Чтоб я тебя не слышала! – хлопнула она ладонью по столу. – Коль решил помереть, так это пара пустяков. Погоди вот, научу тебя кое-каким способам. Не верю, что никто не видел, как опрокинули парту. Шангуань Цзиньтун, ты мальчик честный, может, ты скажешь? – Я уставился в пол. – Подними голову и смотри мне в лицо, – скомандовала она. – Знаю, тебе страшно, но я за тебя заступлюсь, не бойся.
Я поднял голову, глянул в красивые глаза истинной революционерки, в памяти всплыл свежий запах зубного порошка, и меня тут же будто прохватило порывом промозглого осеннего ветра.
– Я верю, у тебя достанет смелости не покрывать плохих людей и их черные дела, – громко произнесла она. – Это необходимое качество для всех детей нового Китая.
Чуть покосившись влево, я столкнулся с грозным, не сулящим ничего хорошего взглядом У Юньюя и снова свесил голову на грудь.
– Ну-ка встань, У Юньюй, – спокойным голосом велела Цзи Цюнчжи.
– Это не я! – заорал тот.
– Что же ты тогда переживаешь? Чего разорался? – усмехнулась она.
– Все равно не я… – чуть слышно промямлил У Юньюй, ковыряя ногтем парту.
– Настоящий мужчина держит ответ за свои поступки, У Юньюй!
Тот оставил парту в покое и медленно поднял голову. Лицо его исказила гримаса злобы. Он швырнул на пол учебник, завернул грифельную доску и карандаш в кусок синей ткани, сунул под мышку и презрительно заявил:
– Ну я перевернул, и что дальше? Сдалась мне эта ваша учеба паршивая! И не хотел я учиться вовсе, это вы меня подбили! – И с надменным видом направился к выходу, долговязый, широкий в кости: ну просто воплощение грубого, неотесанного остолопа – и по виду, и по манерам. У дверей на пути у него встала Цзи Цюнчжи. – Прочь с дороги! – рявкнул он. – Чего лезешь?!
Она одарила его милой улыбкой:
– Хочу, чтобы такой презренный недоделок, как ты, запомнил: за сотворенное зло… – Правой ногой она вдруг молниеносно ударила его по колену. Взвыв от боли, У Юньюй рухнул на четвереньки. – …всякий мерзавец понесет наказание!
У Юньюй запустил в нее грифельной доской и попал прямо в грудь. Схватившись за ушибленное место, Цзи Цюнчжи вскрикнула. У Юньюй поднялся и, хорохорясь, заявил:
– Думаешь, я тебя испугался? Я крестьянин-арендатор в третьем поколении. Все мои родственники – семьи обеих тетушек и бабки – крестьяне-бедняки. Мать родила меня на дороге, когда нищенствовала!
Учительница потерла грудь:
– Не хочется, честно говоря, руки марать о такого пса паршивого. – Она сплела пальцы и надавила до хруста в суставах. – Мне наплевать, в третьем поколении ты крестьянин или в тридцатом, но проучить тебя все-таки придется! – Незаметное движение кулака – и от удара в скулу У Юньюй взвыл и пошатнулся. После второго, еще более мощного, удара по ребрам он получил еще ногой по лодыжке и, растянувшись на полу, захныкал, как маленький. Цзи Цюнчжи подняла его за шкирку и ухмыльнулась, глядя на эту гнусную рожу. Потом подвела к двери, наладила ему коленом в пах, толкнула ладонью, и У Юньюй грохнулся навзничь на кучу битых кирпичей. – Ставлю тебя в известность, – сообщила она, – ты исключен.
Они остановили меня на тропинке, что вела из школы в деревню. У каждого в руке по упругой ветке шелковицы. Надвигались сумерки, в косо падающих лучах солнца их лица казались желтовато-восковыми, а мягкий свет придавал каждому свой оттенок – и У Юньюю в его неизменной шапочке, с распухшей щекой, и Го Цюшэну с его злобным взглядом, и Дин Цзиньгоу с черными, как древесные грибы, ушами, а также известному всей деревне каналье Вэй Янцзяо с его почерневшими зубами. В грязных канавах по обочинам тропинки покрякивали встрепанные утки. Я собрался было проскользнуть мимо, но мне преградил путь своей веткой Вэй Янцзяо.
– Чего надо? – буркнул я.
– Чего? Проучить тебя хотим сегодня, ублюдок мелкий, отродье рыжего заморского дьявола! – И зрачки его косых глаз запрыгали, как ночные мотыльки.
– Что я вам сделал… – жалобно проскулил я.
У Юньюй вытянул меня веткой. Зад обожгла нестерпимая боль. И тут они принялись охаживать меня со всех сторон – по шее, по спине, по заду, по ногам. Я громко взвыл, а Вэй Янцзяо вытащил здоровенный нож с костяной ручкой и помахал им у меня перед носом:
– Заткнись! Еще раз крикнешь, отрежу язык и нос и выколю глаза! – При виде холодно поблескивающего лезвия я пришел в ужас и умолк.
Пиная меня коленями и хлеща ветками по ногам, они, эта четверка волков, погнали меня, бедную овечку, подальше в поля. В канавах неслышно текла вода, со дна поднимались и лопались пузыри, и в опускавшихся сумерках омерзительный запах оттуда все усиливался. Несколько раз я оборачивался и молил:
– Братцы, отпустите… – Но в ответ град ударов сыпался еще чаще, а когда я вскрикивал от невыносимой боли, снова подскакивал Вэй Янцзяо со своими угрозами. Оставалось лишь безропотно сносить побои и шагать, куда вели.
Мы прошли по мосткам из накиданной соломы, и перед густыми зарослями клещевины мне велели остановиться. Вся задница мокрая – то ли от крови, то ли от мочи, не знаю. Они выстроились в одну линию, облаченные в кровавые отблески зари. Все четыре ветки совсем измочалились и из зеленых стали черными. На веерах мясистых листьев клещевины тоскливо стрекотали пузатые зеленые кузнечики. От резкого запаха ее цветков из глаз у меня покатились слезы.
– Слушай, брат, ну и чего делать-то с этим паршивцем? – подобострастно обратился Вэй Янцзяо к У Юньюю.
– Прибить его надо, я считаю! – буркнул тот, потирая распухшую щеку.
– Нет, так не пойдет, – заявил Го Цюшэн. – У его старшей сестры муж – замначальника уезда, и сама она при должности. Убьешь его – нам всем не жить.
– Можно убить, а труп – в реку, – предложил Вэй Янцзяо. – Через несколько дней будет в океане черепах кормить. И сам черт не дознается.
– Вот только убивать чур без меня, – струсил Дин Цзиньгоу. – А ну как муж его сестры, этот кровавый бандит Сыма Ку, объявится? Он за своего младшего дядюшку под корень наши семьи изведет.
Они обсуждали мою судьбу, а я слушал с полным безразличием, не испытывая ни страха, ни желания сбежать. Впав в какое-то зачарованное состояние, я даже обратил свой взор вдаль, на юго-восток, где закатным морем крови простирались луга и золотилась гора Лежащего Буйвола, и на юг, на бескрайние темно-зеленые рисовые поля. Берег Мошуйхэ, извивающейся длинным драконом к востоку, то скрывался за колосьями, то открывался там, где они были ниже, и над невидимыми водами листками бумаги покачивались стайки белых птиц. В голове пронеслось одно за другим все, что случилось пережить, и вдруг показалось, что я уже прожил лет сто.
– Убейте меня, убейте, я пожил свое.
В их глазах мелькнуло удивление. Обменявшись взглядами, они снова повернулись ко мне спиной, будто не расслышали.
– Ну убейте же меня! – решительно заявил я, всхлипнув, и вдруг разревелся, обливаясь липкими и солоноватыми, как кровь, слезами.
Искренностью своей просьбы я поставил их в затруднительное положение. Они снова переглянулись, и было видно, что призадумались.
– Умоляю вас, господа, – решил я закрепить успех еще большим драматизмом, – прикончите меня! Все равно как, только побыстрее, чтобы меньше мучиться.
– Ты что, думаешь, нам духу не хватит убить тебя? – уставился мне в глаза У Юньюй, сжав своими толстенными пальцами мой подбородок.
– Хватит, – пролепетал я, – конечно же хватит. Я лишь прошу сделать это побыстрее.
– Влипли мы с этим пащенком, парни, – сплюнул У Юньюй. – Сдается мне, убить его все же придется. Отступать уже нельзя, так что лучше кончить его по-быстрому.
– Хотите убить – убейте, но без меня, – гнул свое Го Цюшэн.
– Сдать нас хочешь, паскуда? – тряхнул его за плечи У Юньюй. – Мы теперь четыре кузнечика на одной нитке, пусть никто даже не думает соскочить. Только попробуй – все сразу узнают, что ты сделал с этой дурочкой из семьи Ван, уж я позабочусь.
– Ладно, братва, хорош ссориться, – вмешался Вэй Янцзяо. – Тут делов-то – убить. Скажу по секрету: ту старуху на каменном мостике я угрохал. Ничего против нее не держал, просто задумал ножичек в деле опробовать. Я-то думал, убить человека непросто, а на самом деле – раз плюнуть. Этим ножичком под ребра и сунул. Так он скользнул в нее, как в доуфу, хлюп – аж ручка вошла. Не успел вытащить, а из нее уж и дух вон, даже не вякнула. – Он провел лезвием туда-сюда по штанам. – Вот глядите. – И будто бы ткнул ножом, направив его мне в живот.
Я сладостно зажмурился и словно увидел, как зеленой струйкой на их лица брызнула кровь. Они побежали к воде, чтобы умыться. Но вода напоминала темно-красный сироп, и они не только не умылись, но запачкались еще больше. Вместе с кровью из живота стали быстро вываливаться кишки, они упали на траву, достигли канавы, а там их подхватило течение. В канаву с плачем прыгнула матушка, она стала собирать их, наматывая на руку, пока не очутилась передо мной. Обмотанная моими кишками, она тяжело дышала, с грустью глядя на меня: «Что с тобой, деточка?» – «Убили меня, мама». Слезы заливали ей лицо, когда она опустилась на колени и стала засовывать эти кишки, моток за мотком, мне обратно в живот. Они не слушались, снова выскальзывали наружу, матушка плакала уже от злости. В конце концов она запихнула их полностью, достала из волос иголку и нитку и зашила мне живот, как порванную куртку. Я ощутил какую-то странную боль и резко открыл глаза. Оказалось, все это мне привиделось. Действительность же была такова: пинками они сбили меня с ног, выпростали свои внушительные причиндалы, выдававшие их «революционное и правильное происхождение», и принялись мочиться мне на лицо, – казалось, что я погружаюсь в воду.