Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 76)

В беззвучно кричащей толпе я заметил матушку и сестер – старшую и восьмую. Там были и Ша Цзаохуа с Сыма Ляном. У моей козы было прикрыто не только вымя, но и рот. Скроенная из белой материи, на морде у ней красовалась белая конусообразная повязка, надежно закрепленная за ушами. Вот, в семье снежного принца установленное правилами молчание блюдут не только люди, но и животные. Я приветствовал родных взмахом жезла, они подняли руки в ответном приветствии. Чертенок Сыма Лян приставил к глазам ладони трубочками, словно рассматривая в бинокль. Лицо Ша Цзаохуа дышит свежестью, она как рыбка в морском просторе.

Чем только не торговали на снежном торжке! При этом каждым видом товаров в своем уголке. Мой бессловесный эскорт доставил меня в ряд торговцев сандалиями. Только тут их и продавали – сандалии, плетенные из размягченных стеблей рогоза; жители Гаоми ходили в таких всю зиму. Опираясь на ивовый посох – борода в сосульках, голова обмотана белой тряпкой, – там стоял Ху Тяньгуй, отец пяти сыновей. Четверо из них погибли, а оставшегося в живых послали на принудительные работы. Согнувшись и выставив два черных пальца, он торговался с Цю Хуансанем, деревенским мастером по сандалиям. Тот выставил три пальца и наложил на пальцы Ху Тяньгуя. Ху упрямо положил два пальца сверху, а Цю снова прикрыл их своими тремя. Так они упражнялись и три, и пять раз, пока Цю Хуансань не отдернул руку и с выражением невыносимой боли не отделил от связки пару зеленых, не самых лучших сандалий из верхушек рогоза. Ху Тяньгуй в молчаливой ярости то раскрывал рот, то закрывал и бил себя в грудь, указывая то на небеса, то на землю. Понять это можно было как угодно. Порывшись в сандалиях посохом, он остановил выбор на добротной восково-желтой паре с толстыми, крепкими подошвами, сплетенной из нижней части стебля. Цю Хуансань оттолкнул посох Ху Тяньгуя и решительно выставил у него перед лицом четыре пальца. Ху Тяньгуй снова принялся тыкать то в небеса, то в землю, да так, что дырявая мешковина на нем ходуном заходила. Он наклонился, сам отвязал облюбованную пару сандалий, помял их, отошел на шаг и снял свои драные кожаные тапки. Опираясь на посох, сунул дрожащие черные ноги в новые сандалии. Затем достал из заплатки на штанах, служившей ему карманом, мятую банкноту и швырнул Цю Хуансаню. Тот с перекошенным от возмущения лицом беззвучно выругался и топнул ногой. Но бумажку все же подобрал, развернул и, держа за угол, помахал в воздухе, чтобы все вокруг видели. Кто сочувственно покачал головой, кто глупо ухмыльнулся. Опираясь на посох, Ху Тяньгуй маленькими шажками побрел дальше, с трудом переставляя свои негнущиеся ноги. К бойкому на язык и ловкому на руку Цю Хуансаню я никаких добрых чувств не испытывал и в глубине души надеялся, что он от ярости потеряет голову и сболтнет что-нибудь. Тут-то я свою временную власть и применю и длинный язык ему жезлом вырву. Но тому ума было не занимать, он словно прочел мои мысли. Эту розовую банкноту он сунул в явно загодя приготовленную пару сандалий, висевшую на шесте, на котором он носил товар. Когда он снимал эти сандалии, я заметил, что они набиты разноцветными купюрами. Он ткнул пальцем в сторону стоявших вокруг и пялившихся на меня собратьев по ремеслу, потом указал на деньги и со всем почтением бросил эту пару в мою сторону. Они угодили мне в живот и упали на землю. На вылетевших из них купюрах были изображены стада овец, тупо стоявших в ожидании, когда их постригут или зарежут. Позже, по мере продвижения вперед, мне бросили еще несколько пар набитых мелочью сандалий.

В обжорном ряду хлопотала Фан Мэйхуа, вдова Чжао Шестого. Она жарила на сковородке булочки, а ее сын и дочь, закутанные в одеяло, сидели на соломенной циновке, вращая глазенками. Перед печуркой у нее стояло несколько расшатанных столиков, у которых сидели на корточках шестеро дюжих продавцов тростниковых циновок и с хрустом уминали эти булочки, закусывая большими дольками чеснока. Покрытые с обеих сторон золотистой корочкой, с пылу с жару, булочки брызгали при каждом укусе красноватым маслом – казалось, оно шкварчало даже в набитых ртах. У других продавцов булочек и у жаривших блины клиентов не было. Они стояли у прилавков, безмолвно колотя по краям сковородок, и завистливо поглядывали в сторону вдовы Чжао.

Когда мимо проплывал мой паланкин, вдова налепила на булочку бумажную банкноту, прицелилась и метнула мне в лицо. Я успел пригнуться, и булочка угодила в грудь Ван Гунпину. Вдова с виноватым видом вытерла руки замасленной тряпкой, глядя на меня ввалившимися глазами, вокруг которых обозначились красные круги, особенно заметные на ее сером лице.

От прилавка, где испуганно квохтали куры, отошел человек – тощий и долговязый. Старуха, торгующая курами, без конца кивала ему вслед. Ходил он как-то чудно: прямой как жердь, он на каждом шагу как бы приподнимался всем телом, будто опасаясь пустить корни в земле. Имя ему было Чжан Тяньцы, а прозвище – Посланник Небес. Этот человек постиг некое необычное учение. Да и ремеслом он занимался необычным: сопровождал покойников в родные места. Каким-то непостижимым образом мертвые у него, восстав, ходили. Если житель Гаоми умирал в чужих краях, обращались к Посланнику Небес, чтобы он вернул покойника домой. Когда в Гаоми умирали чужаки, тоже посылали за ним. Кто посмеет относиться без почтения к тому, у кого мертвецы послушно ходят, преодолевая бесчисленные горы и реки? Запах от него всегда исходил какой-то странный, и даже самые свирепые собаки, завидев его, поджимали нагло торчащие хвосты и, посрамленные, убегали прочь. Чжан Тяньцы уселся на скамейку перед прилавком вдовы и показал два пальца. После обмена жестами вскоре выяснилось, что ему нужны не две булочки и не двадцать, а два подноса – целых полсотни булочек. С просиявшим лицом вдова засуетилась, чтобы обслужить такого прожорливого клиента, а продавцы за соседними прилавками аж позеленели от зависти. Я надеялся, что у них вырвется хоть слово, но даже зависть была не в силах заставить их раскрыть рот.

Чжан Тяньцы мирно сидел, уставив взгляд на хлопотавшую вдову и спокойно положив руки на колени. На поясе у него висел черный мешок. Что в этом мешке, никто не знал. В конце осени он согласился на большую работу – вызвать домой из Гаоми умершего в деревушке Айцю бродячего торговца новогодними картинками, уроженца Гуаньдуна122. Сын торговца договорился о цене, оставил адрес и отправился домой, чтобы прибыть загодя и приготовиться к встрече. По дороге в Гуаньдун надо было перебраться не через одну горную гряду, и все считали, что у Чжан Тяньцы ничего не выйдет. Но вот он вернулся, и, судя по всему, только что. Не деньги ли у него в этом черном мешке? Из его драных соломенных сандалий выглядывали толстые, распухшие пальцы, похожие на маленькие бататы, и большие, как коровьи мослы, суставы.

Рядом с паланкином, прижимая к груди красными от мороза руками большой белоснежный кочан капусты и стрельнув в мою сторону черными распутными глазками, продефилировала младшая сестра Щелкуна, Косоглазая Хуа. Когда она проходила мимо вдовы Чжао, руки у той затряслись. Сошлись заклятые враги, и глаза засверкали. Даже ненависть к человеку, ставшему причиной гибели мужа, не смогла заставить вдову Чжао пойти против запрета снежного торжка, хотя было видно, как взыграла в ней кровь. Даже злость не помешала сосредоточиться на деле, и это было одним из достоинств вдовы. Она сгребла первый поднос пышущих жаром булочек в белую керамическую чашу и поставила перед Чжан Тяньцы. Тот протянул руку. Вдова растерянно смотрела на него, но секунду спустя всё поняла и хлопнула себя измазанной в масле ладонью по лбу, досадуя на оплошность. Достала из банки пару отменных головок чеснока с фиолетовой кожурой и вручила клиенту. Потом наполнила черную чашечку острым соусом с кунжутом и поставила перед ним в знак особого почтения. Продавцы циновок злобно поглядывали на нее, недовольные, что она так стелется перед Посланником Небес. Тот невозмутимо дожидался, пока булочки подостынут, и не торопясь чистил чеснок. Потом терпеливо разложил белые дольки на столе по размеру, как шеренгу солдат, то и дело поправляя и перекладывая, пока не добился идеального порядка. Уже издали, от капустных рядов, я оглянулся. Этот чудак Чжан Тяньцы принялся за булочки и поглощал их поразительно быстро. Точнее было бы сказать, он не ел, а загружал булочки в чан с широким горлом.

Обход снежного торжка завершился. Под неслышные звуки оркестра меня проводили к пагоде. Братья Ван опустили паланкин и помогли мне выбраться из него. Ноги аж онемели – не ступить. В паланкине осталось несколько пар соломенных сандалий и какие-то замусоленные купюры – подношение снежному принцу, вознаграждение за исполнение роли.

Теперь я понимаю, что снежный торжок, по сути, праздник женский. Снег укрывает землю, как одеяло, увлажняет ее, зачинает в ней жизнь. Снег – это вода, несущая жизнь. Снег – символ зимы, но в большей степени весть о весне. С выпавшим снегом жизненная энергия весны перехлестывает через край.

В крохотной комнатушке в низу пагоды никаким святым не поклонялись, для этого предназначалось все остальное пространство. Там же держался тонкий аромат благовоний, а перед курильницей стоял большой деревянный чан, до краев наполненный чистейшим снегом. Квадратная табуретка за чаном служила троном для снежного принца. Взгромоздившись на нее, я тут же с трепетом вспомнил о последней обязанности в этой роли. Приподняв белую тюлевую занавеску, через которую из комнатушки смутно просматривалось то, что было за ней, вошел даос Мэнь. Он накрыл мне лицо куском белого бархата. Из предварительных наставлений старика я знал, что во время исполнения своих обязанностей я не должен снимать этот бархат. Слышу легкую поступь – даос вышел. Теперь в этой укромной комнатушке можно уловить лишь мое дыхание, гулкие удары колотящегося сердца и потрескивание тлеющих благовоний. Снаружи тихо поскрипывал под ногами снег.