Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 77)
Осторожно ступая, вошла женщина. Через белый бархат смутно просматривается рослая фигура, пахнуло паленой свиной щетиной. Вряд ли она наша, даланьская, скорее из Шалянцзы. В этой деревушке у одной семьи налажено кустарное производство кистей для письма. Но откуда бы она ни была, снежный принц должен быть беспристрастен. Вытянув руки, я погрузил их в стоящий передо мной чан, чтобы пречистой святостью снега удалить с них все нечистое. Затем поднял вперед и вверх, потому что, по установленному правилу, женщины, молившие о ниспослании им в этом году ребенка, просившие о том, чтобы было вдоволь молока, должны были выпростать груди и дать прикоснуться к ним снежному принцу. И вот мои ледяные руки и нежная, мягкая плоть встретились. Голова у меня пошла кругом; теплые потоки радости, пронизавшие руки, мгновенно охватили все тело. Женщина невольно охнула. Едва соприкоснувшись с моими пальцами, груди, эти два жарких голубка, тут же упорхнули. Надо же, какое разочарование! Даже не пощупал как следует, а их уже и след простыл. Не теряя надежды, я сунул руки в снег, чтобы вновь очистить и освятить их, и с нетерпением стал поджидать следующую пару голубков. «На этот раз они так легко не ускользнут», – решил я. И вот они. Я вцепился в них железной хваткой. Груди были небольшие и изящные, не то чтобы отвислые, но и не торчащие. Этакие пампушечки, только что вынутые из печи. Видеть я их не видел, но был уверен, что они белые, мягко поблескивают, сосочки малюсенькие, как два крошечных грибка. Держа их, я произносил про себя самые добрые пожелания. Сдавил один раз – чтобы тебе родить тройню пухленьких ребятишек. Еще раз – чтобы молоко лилось, как из фонтана. Третий раз – чтобы оно было сладким, как утренняя роса. Женщина тихо постанывала, изо всех сил пытаясь вырваться. Я был страшно разочарован и оскорблен в своих чувствах. Стало невыносимо стыдно, и я решил наказать себя: запихнул руки глубоко в снег, пока пальцы не коснулись скользкого дна чана, и вытащил, лишь когда они до локтей задеревенели и потеряли чувствительность. И вот снежный принц вновь воздевает очищенные руки, чтобы благословить женщин Гаоми. Настроение подыспортилось, а тут еще – на тебе! – пара грудей, болтающихся, как мешки. Погладил – закудахтали, как своевольные курицы, и пошли мелкими мурашками. Потискал немного эти изможденные титьки и отвел руки. Изо рта женщины несло ржавчиной, и этот дух проникал через бархат. Ладно, снежный принц беспристрастен, пусть и твои желания сбудутся. Хочешь сына – пусть родится мальчик, хочешь дочку – пусть будет девочка. И молока сколько пожелаешь. Груди твои всегда будут здоровыми, это пожалуйста, а вот если молодость вернуть задумала, тут снежный принц тебе не помощник.
Четвертая пара грудей походила на норовистых перепелок с бурым оперением и толстыми, короткими, мощными шеями. Все ладони мне заклевали, тыкаясь в них своими крепкими клювами.
В пятой паре, похоже, укрылись два пчелиных роя. Стоило до этих грудей дотронуться, как внутри сразу загудело. Из-за всех этих старавшихся вырваться наружу пчел груди так раскалились, что аж ладони покалывало, когда я посылал им наилучшие пожелания.
Пар сто двадцать грудей прошло через мои руки в тот день. Самые разнообразные ощущения накладывались одно на другое и отпечатывались в сознании, как книга, которую можно листать страница за страницей. Но все эти четкие впечатления в конце концов спутала Единорог. Она пронеслась по хранилищам моей памяти, устроив там целое землетрясение, подобно дикому буйволу, ворвавшемуся на огородные грядки.
Продолжая исполнять обязанности снежного принца, я выставил свои опухшие руки с уже сниженной чувствительностью в ожидании следующей пары грудей. Грудей не было, зато послышалось невероятно знакомое хихиканье. Красное лицо, алые губы, черные бусинки глаз… И тут в памяти всплыла Одногрудая Цзинь, эта любвеобильная молодуха. Наконец моя левая рука коснулась большущей правой груди, правая же нащупала пустоту – неопровержимое доказательство, что передо мной она, та самая Лао Цзинь. После того как ее чуть не расстреляли на собрании по классовой борьбе, эта чувствительная вдовушка, владелица лавки ароматических масел, выскочила за Фан Цзиня по прозвищу Одноглазый Попрошайка, последнего бедняка в деревне, у которого не было ни кола ни двора, и теперь считалась женой беднейшего крестьянина. У мужа один глаз, у нее одна грудь – вот уж поистине рождены друг для друга. На самом-то деле Лао Цзинь вовсе не старая, и среди мужской половины деревни ходили разговоры об ее особых способах любовных утех. Даже я не раз слышал об этом, хоть ничего и не понял. Моя левая рука уже лежала на ее груди, когда она своей левой рукой положила на нее и мою правую, и вот я уже обеими руками держу ее исключительного размера грудь, потрясенный тем, какая она тяжеленная. Она водила моей рукой, чтобы я прощупал каждый цунь этого исполина, этот одиноко возвышающийся у нее с правой стороны горный пик. Наверху это был пологий горный склон, в нижней половине он завершался чуть свешивающейся полусферой. Более теплой груди – как пышущий жаром петушок, которому сделали прививку, – я еще никогда не касался: она чуть ли не искрила. И какая гладкая! А если бы не столь жаркая, казалась бы еще глаже. Полусфера имела форму перевернутой рюмки, а на ней торчал чуть вздернутый сосок. То твердый, то мягкий, он походил на резиновую пулю. По рукам растеклось несколько капель прохладной жидкости, и я вдруг вспомнил, что рассказывал в подвальчике, где плели соломенные сандалии, коротышка Ши Бинь, который ездил далеко на юг торговать шелком. По его словам, Лао Цзинь женщина, истекающая соком, как папайя: чуть тронь – и сразу выступит белый сок. Эта папайя на грудь Лао Цзинь похожа, что ли? Никогда не видывал, но в моем представлении штуковина эта сколь отвратительна, столь и притягательна. И вот из-за Одногрудой Цзинь исполнение снежным принцем своих обязанностей пошло наперекосяк. Руки, словно губка, вбирали тепло ее груди, да и она, похоже, получала немалое удовольствие от моих ласк. Похрюкивая, как поросенок, она вдруг схватила меня за голову и прижала к груди, опалив мне лицо. «Сыночек, милый… Милый ты мой…» – раздалось еле слышное бормотание. Всё, правила снежного торжка нарушены. Одно сказанное слово – жди беды.
На пустыре перед хижиной даоса Мэня остановился зеленый джип. Из него выскочили четверо бойцов службы безопасности в форме хаки с белыми нашивками на груди. Двигались они стремительно и ворвались в дом, как большие дикие кошки. Через пару минут они уже толкали перед собой старика-даоса с серебристыми наручниками на руках. Он горестно глянул на меня, но ни слова не сказал и покорно забрался в джип.
Три месяца спустя Мэнь Шэнъу, главу реакционной даосской организации, шпиона, передававшего световыми сигналами со склона горы тайные сообщения, расстреляли в уездном центре у моста Дуаньхуньцяо123. А слепому псу размозжил голову снайпер, когда тот бежал по снегу за джипом.
Громко чихнув, я проснулся. На стенах плясали блики от лампы, возле нее сидела матушка и мяла золотистую шкурку хорька. На коленях у нее лежали большие синеватые ножницы, а в руках подпрыгивал роскошный пушистый хвост. На скамье у кана сидел человек в армейской форме с чумазой обезьяньей мордочкой и мучительно чесал изуродованными пальцами седую голову.
– Ты, наверное, Цзиньтун? – нерешительно проговорил он, бросив на меня взгляд лаково-черных глаз, излучавших жалкий теплый свет.
– Цзиньтун, это твой… твой старший двоюродный брат Сыма… – проговорила матушка.
Так это Сыма Тин. Несколько лет не показывался, вот, значит, какой стал. И куда только подевался тот даланьский голова, что стоял, полный сил и энергии, на сторожевой вышке! И куда делись его пальцы, ярко-красные, как морковки?
Когда таинственные всадники пробили головы Сыма Фэн и Сыма Хуан, Сыма Тин уже выскочил из кормушки для мулов в нашей западной пристройке, как выпрыгнувший из воды карп. Барабанные перепонки разрывал резкий треск выстрелов, и он заметался перепуганным осликом, наматывая круг за кругом по дорожке возле жернова. По проулку волной прилива прокатился топот копыт. «Надо бежать, – мелькнула мысль в голове, облепленной пшеничной шелухой, – нельзя прятаться здесь и ждать, когда убьют». Он перелез через невысокую южную стену двора и свалился враскоряку на кучку собачьего дерьма. В тот самый момент из проулка донесся шум шагов. Он торопливо подполз на четвереньках к скирде старого сена и укрылся в ней. В скирде сидела только что отложившая яйцо наседка с красным гребешком. Тут же под грубыми, тяжелыми ударами затрещали ворота. Затем у стены появились несколько верзил в черных масках. Своими ножищами в матерчатых тапках с многослойной подошвой они начисто вытоптали сухую траву под стеной. У всех в руках поблескивали вороненые стволы «маузеров». Действовали они нагло, уверенные в своей безнаказанности, и перемахнули через стену, как стая черных ласточек. С виду эти громилы напоминали телохранителей, что с мрачным видом окружают важную персону. Поначалу было непонятно, зачем им понадобилось скрывать лица, но потом, когда до него дошли вести о смерти Сыма Фэн и Сыма Хуан, в затуманенном мозгу появился крошечный просвет и, похоже, многое встало на свои места. Они двинулись дальше, в глубь двора, а Сыма Тин зарылся головой в сено, как страус, и стал ждать, чем все закончится.