Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 75)
В глазах деревенских жителей Мэнь Шэнъу был получеловек-полунебожитель. Передвигался он неслышно, легким, стремительным шагом. Голова голая, как электрическая лампочка, седая борода окладистая и густая. Губы как у муленка, а зубы отливают жемчужным блеском. Красноносый и краснощекий, седые брови длинные, как маховые перья ворона. Каждый год в день зимнего солнцестояния он приходил в деревню, чтобы выполнить свое предназначение – выбрать снежного принца на ежегодный снежный торжок, или, точнее сказать, на праздник снега. Во время снежного торжка снежному принцу полагалось исполнить ряд священнодействий. За это можно было получить материальное вознаграждение, и каждый в деревне надеялся, что выбор падет на мальчика именно из его семьи.
В тот год снежным принцем стал я – Шангуань Цзиньтун. Обойдя все восемнадцать деревень Гаоми, Мэнь Шэнъу остановил свой выбор на мне, – стало быть, я человек непростой. Матушка так обрадовалась, что не сдержала слез. Когда я выходил на улицу, женщины поглядывали на меня уважительно. «Снежный принц, а снежный принц! И когда со снежком будем?» – сладкоголосо спрашивали они. «Не знаю я. Почем мне знать, когда он пойдет!» – «Это снежный принц и не знает, когда снег пойдет? Ага, ясное дело: не моги выдавать небесные тайны!»
Все надеялись на снег, а больше всех, конечно, я. За два дня до праздника к вечеру небо затянуло плотными багровыми тучами, а накануне после полудня снег таки пошел. Сначала небольшой, потом сыпанул вовсю, крупными, как гусиный пух, снежинками и пушистыми шариками. Снежные заряды повалили беспорядочной массой, и все небо заволокла непроглядная круговерть. Из-за снегопада даже стемнело раньше обычного. Из болотистых низин послышались крики лисиц, по улицам и проулкам с воем и стенаниями носились невинно погибшие души. Тяжелые хлопья снега застучали по бумаге окон, а пристроившиеся на подоконниках белые звери колотили по ставням большими пушистыми хвостами. Спал я в ту ночь беспокойно, с множеством необычных видений – не разберешь, где правда, где выдумка. Начнешь рассказывать – может показаться, что ничего необычного в них и нет, так что, пожалуй, лучше промолчу.
Едва стало светать, матушка нагрела воды и принялась мыть мне лицо и руки. Коготки своего щеночка она промыла особенно тщательно. А еще аккуратно подстригла. И наконец поставила мне посередине лба красный отпечаток своего большого пальца – фирменный знак. Когда матушка отворила дверь, на дворе уже ждал даос Мэнь. Он принес белый халат и белую шапочку из переливчатого бархата, очень приятного на ощупь. Еще вручил белую сметку из конского волоса и, нарядив меня, велел пройтись по заснеженному двору.
– Вот это я понимаю! – одобрил он. – Настоящий снежный принц!
Я был несказанно доволен, счастливы были и матушка со старшей сестрой. Ша Цзаохуа смотрела на меня снизу вверх с обожанием, а восьмая сестренка улыбалась прекраснейшей из улыбок, заставлявшей вспомнить аромат цветущего цикория. На лице Сыма Ляна мелькнула холодная усмешка.
В паланкине, на котором слева был изображен дракон, а справа – феникс, меня несли двое здоровяков. Впереди шагал профессиональный носильщик Ван Тайпин, а сзади его старший брат Ван Гунпин, тоже профессионал. Оба они заикались. Несколько лет назад оба брата пытались уклониться от службы в армии. Ван Тайпин отхватил себе указательный палец, а Ван Гунпин намазал мошонку кротоновым маслом120, чтобы симулировать грыжу. Уличив их в попытке надувательства, деревенский голова Ду Баочуань наставил на них карабин и предложил на выбор два пути: один – получить пулю здесь и сейчас, а другой – отправиться на фронт бойцами вспомогательных подразделений, таскать на носилках и на закорках раненых, доставлять боеприпасы. Оба начали заикаться, да так, что не могли вымолвить хотя бы слово целиком. Второй путь выбрал за них отец – каменщик и кровельщик Ван Дахай. Во время ремонта церкви он свалился с лесов и с тех пор хромал.
К своим обязанностям они относились со всей ответственностью, ходили скоро, и все отзывались о них с одобрением, так что у обоих сложилась хорошая репутация. Командир полка носильщиков Лу Цяньли даже написал собственноручно рапорт, в котором подтверждал их заслуги. Вместе с ними служил Ду Цзиньчуань, младший брат Ду Баочуаня. Когда он неожиданно расхворался и умер, братья прошли полторы тысячи ли, чтобы доставить его тело домой. Каких только мытарств не натерпелись по дороге! Из-за заикания они ничего толком объяснить не сумели и получили по паре оплеух от Ду Баочуаня, который решил, что они его брата и угробили. Тогда братья предъявили рапорт командира полка с признанием их заслуг. Но Ду Баочуань выхватил его у них и разорвал в клочья. «Дезертир, он дезертиром и помрет», – заключил он, махнув рукой. Переживали братья про себя, свое горе даже высказать не могли.
Натруженные плечи у них были крепки как сталь, ноги привычны к ходьбе, и паланкин плыл, как легкая лодочка по течению. Вокруг расстилались заснеженные просторы, по которым перекатывались волны света, а в лае собак слышался отзвук колокольной бронзы.
Через Мошуйхэ был перекинут еще и каменный мостик. Опоры у него были сосновые, так что получился каменный мост на деревянных подставках. На мостике стояла Гао Чанъин, председатель женкомитета деревни Шалянцзыцунь. Короткая стрижка эрдамао, волосы заколоты пластмассовой бабочкой, за выпяченными губами видны розоватые десны. Кожа на широком румяном лице как апельсинная кожура – с большими порами, на подбородке – волосы. Она впилась в меня горящим взглядом. Я знал, что она вдова: ее мужа превратили в кровавое месиво гусеницы танка. Мостик, когда мы следовали через него, покачивался, каменные плиты под ногами скрежетали. Когда мы миновали его, я обернулся и увидел, что по нашим следам, утопая в глубоком снегу, идут люди. Среди них я заметил матушку со старшей сестрой, всех детей нашей семьи и, конечно, мою козу. Не забыла ли матушка надеть ей «бюстгальтер» на вымя? Если забыла, козе несладко придется. Снегу по колено, вымя у нее, должно быть, прямо по нему и волочится. От нашего дома до высотки около десяти ли – как она это вынесет?
На плечах братьев-носильщиков я добрался до высотки, и все, кто уже там собрался – мужчины, женщины, дети, – приветствовали меня с воодушевлением в глазах, но с накрепко сомкнутыми ртами. Все упрямо молчали. Взрослые изображали торжественность, а по лицам детей было видно, что их так и подмывает напроказить.
Шагая вслед за Мэнь Шэнъу, носильщики донесли меня до прямоугольного помоста, сложенного из саманных кирпичей. На нем, позади курильницы с тремя благовонными палочками, стояли две длинные скамьи. На эти скамьи они и поставили паланкин, чтобы я мог сидеть, свесив ноги. Морозец беззвучно покусывал за ноги, как черная кошка, и пощипывал за уши, как кошка белая. Тлеющие палочки издавали еле слышные звуки – так, наверное, кричат земляные черви – и, кривясь пеплом, осыпались на курильницу, словно рушащийся при пожаре дом. Дымок благовоний мохнатой гусеницей забирался мне в левую ноздрю и вылезал из правой. В специальной медной печке перед помостом старик-даос сжег целую охапку ритуальных бумажных денег121. Язычки пламени походили на крылья бабочек, покрытые золотой пыльцой. Клочки пепла от сгоревшей бумаги – черные бабочки, – покачиваясь, взлетали вверх, а устав лететь, падали на белый снег и быстро умирали. Даос Мэнь опустился на колени перед святилищем снежного принца и взглядом велел братьям Ван снова поднять меня. Он вручил мне палку, обернутую в золотую бумагу, с прилаженной к ней чашей из фольги – жезл, символ власти снежного принца. Неужели, взмахнув им, я смогу вызвать снегопад? Выбрав меня в снежные принцы, Мэнь поведал, что зачинателем снежного торжка был его наставник Чэнь. Повеление основать снежный торжок Чэнь получил от самого Наивозвышеннейшего и Совершенномудрого. Успешно завершив свои благочестивые деяния в этом мире, Чэнь, как говорится, распростер крылья. Став небожителем, он обитал на облачной вершине, питался семенами сосны, пил воду из горных источников и перелетал с сосен на кипарисы, а оттуда – в свою пещеру. Обязанности снежного принца Мэнь разъяснил мне во всех подробностях. Первую – восседать на помосте и принимать жертвоприношения – я уже выполнил, а ко второй – обойти и осмотреть снежный торжок – приступаю сейчас.
Для снежного принца это самый торжественный момент. Вперед вышли несколько мужчин в черно-красной униформе. В руках у них ничего нет, но они держат их так, будто играют на трубах, на сона, на рожках и гонге, и надувают щеки, якобы трубя что есть сил. «Ударник» через каждые три шага поднимает левую руку на уровень плеча и изображает, что ударяет в гонг, который якобы держит в правой. Казалось, что звуки гонга и на самом деле разносятся далеко вокруг. Пружинисто покачиваясь, братья Ван продвигались вперед, а посетители снежного торжка приостанавливали бессловесный торг и с почтением провожали глазами шествие снежного принца. Белый снег оттенял цвет знакомых и незнакомых лиц: красный виделся красно-коричневым, черный поблескивал, как угольные брикеты, желтый словно обретал восковой налет, а зеленый – яркость лука-порея. Я махнул жезлом в сторону толпы, и люди тотчас ожили, пришли в движение опущенные по швам руки, раскрылись в воображаемом крике рты, но ни один не осмелился, да и не хотел, крикнуть в голос. Еще одна из моих священных обязанностей, как объяснил старик-даос Мэнь, состояла в том, чтобы заткнуть чашей на конце жезла рот тому, кто осмелится издать хоть звук, и, отдернув жезл, вырвать этому человеку язык.