Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 53)
– Сядь! Сядь! – раздраженно бросил Бэббит.
В луче света мелькнула тонкая белая рука, и большая голова Сыма Ку исчезла. Бах, бах! – послышалось со стены, и на белой ткани запрыгали черные пятнышки: кажется, стреляют. Из висевшего рядом с белой тканью черного ящика полилась музыка. Немного похоже на хуцинь, немного на сона98, а честно говоря, ни на то, ни на другое. Звуки тянулись бесконечно ровно, словно осевшая в шумовке лапша из фасоли.
На ткани появились строчки скособоченных белых букв. Большие и маленькие, они бежали, строка за строкой, снизу вверх. В толпе снова раздались крики удивления. Пословица гласит, что вода всегда течет вниз, а эти иностранные слова текли совсем наоборот, пробегая по ткани и исчезая во мраке стены. «Вот бы завтра глянуть на церковную стену – а вдруг эти иностранные слова впечатались в нее и их можно выковырять?» – мелькнула шальная мысль. На белом полотне меж поросших деревьями берегов несла свои воды река, на ветвях прыгали и щебетали птицы. Пораженные, мы так и замерли с раскрытыми ртами – тут было уже не до восторгов. Появился мужчина с винтовкой за спиной. Рубашка расстегнута, видна волосатая грудь. Во рту сигарета, из ноздрей струится дымок. Правитель небесный, вот это да! Из леса вышел медведь и направился прямо к мужчине. В церкви раздался женский визг, щелкнул затвор. В луче света снова появилась фигура – опять Сыма Ку, теперь уже с револьвером в руке. Он явно собирался пристрелить медведя, но тот рассыпался на куски у него на спине.
– Сядь, сядь, идиот! – заорал Бэббит. – Это же кино!
Когда Сыма Ку уселся, медведь на белом полотне уже лежал мертвый, из его груди струилась зеленоватая кровь, а охотник сидел рядом и перезаряжал винтовку.
– Метко стреляет, сукин сын! – восхитился Сыма Ку.
Охотник поднял голову, пробубнил что-то непонятное и презрительно ухмыльнулся. Закинул винтовку за спину, вставил в рот пальцы и пронзительно свистнул. Этот свист эхом прокатился по всей церкви. Появилась повозка, несущаяся во весь опор. Запряженная в нее лошадь шла гордо и надменно, но как-то по-дурацки. Упряжь показалась мне знакомой, словно я ее где-то видел. На передке стояла женщина с развевающимися волосами, только непонятно какого цвета. Круглое лицо, выпуклый лоб, красивые глаза, длинные черные ресницы, торчащие, как кошачьи усы. А рот-то какой огромный, какие блестящие черные губы! Распутная, видать. Груди бешено прыгают, как пара пойманных за хвост белых кроликов, большие, пышные, – куда там до них нашим из семьи Шангуань! Женщина мчалась прямо на меня; во мне все словно забурлило, губы пересохли, ладони вспотели. Я вскочил как ошпаренный, но на голову легла чья-то могучая пятерня и заставила сесть обратно. Обернувшись, я увидел незнакомого человека, он сидел, широко разинув рот. За его спиной было полно народу, толпились даже у входа в церковь. Кое-кто почти висел на створках дверей. Галдеж стоял страшный: всем хотелось протиснуться внутрь.
Женщина остановила повозку и спрыгнула. Приподняла подол юбки, обнажив на миг полные белые ноги, что-то сказала мужчине и побежала прочь с призывным криком. Убитый медведь был забыт, мужчина скинул винтовку и бросился за ней вдогонку. Лицо женщины. Глаза, рот, белые зубы, вздымающаяся грудь. Лицо мужчины: густые брови, орлиный взор, светлая борода, шрам, пересекающий бровь и лоб. Снова лицо женщины. Опять лицо мужчины. Ноги женщины, она скидывает туфли. Грубые ноги мужчины. Женщина бросается к нему в объятия. Ее груди сплющиваются. Полные губы осыпают лицо мужчины частыми, как клевки, поцелуями. Он накрывает ее рот своим, и начинается игра губ: губы одного то охватывают губы другого, то погружаются в них, словно кормя. Женщина постанывает и что-то лепечет. Бесконечные ласковые объятия – за шею, за талию. Наконец они падают в густую траву и начинают кататься по ней – сверху оказывается то мужчина, то женщина. Они катаются и катаются, приминая траву. Потом останавливаются. Большая волосатая рука лезет под юбку, хватает за грудь. Мое сердце пронзает невыносимая боль, из глаз текут горькие слезы.
Белый луч света гаснет, и на полотне уже ничего нет. Со щелчком зажигается лампочка сбоку этого дьявольского устройства, вокруг слышится тяжелое дыхание. Народу в церкви битком, даже на столах перед нами, сверкая голыми попами, сидят дети. В свете ламп своей машины Бэббит кажется небожителем. Колеса машины еще какое-то время крутятся, а потом со щелчком останавливаются.
– Тудыть твою бабушку! – хохочет вскочивший Сыма Ку. – Смотрел бы и смотрел! А ну, крутани еще разок!
Вечером четвертого дня кинопросмотры перенесли на просторное гумно семьи Сыма. На почетных местах уселись солдаты и офицеры батальона и родственники командира, за ними – первые люди деревни, а простой народ стоял где придется. Белое полотно повесили повыше перед прудом, заросшим лотосами, а за этим прудом стояли и сидели старые, немощные и больные, которые наслаждались фильмом и одновременно любовались на смотревших по другую сторону экрана.
Этот день вошел в историю дунбэйского Гаоми, и, вспоминая о нем, отмечаешь, что все было не так, как всегда. В полдень стояла удушливая жара, солнце аж почернело, в реке всплывала брюхом вверх рыба, и с неба кубарем падали птицы. Одного шустрого молодого солдатика, который вкапывал на гумне деревянные шесты, чтобы повесить экран, скрутила сухая холера. Он катался по земле от боли, и изо рта у него текло что-то зеленое, и это было необычно. По главной улице рядами проползло несколько десятков желтых с красными пятнышками змей – это тоже было необычно. Ветки гледичии, растущей на въезде в деревню, буквально облепили прилетевшие с болот белые аисты. Их было столько, что не очень толстые ветки не выдерживали и ломались. Все дерево было в белых перьях: хлопанье крыльев, по-змеиному вытянутые шеи, прямые, как ходули, длинные ноги – тоже необычно. Смельчак Чжан, признанный деревенский силач, скинул с гумна в пруд с десяток каменных жерновов – и это необычно. После полудня появились какие-то утомленные дорогой чужаки. Они расположились на дамбе Цзяолунхэ и стали закусывать, уплетая тонкие, как бумага, блины и хрупая редиску. Когда их спросили, из каких они мест, они сказали – из Аньяна, а на вопрос, зачем явились сюда, ответили – кино смотреть. Когда их стали пытать, откуда им известно про здешнее кино, они сказали, что добрые вести разносятся быстрее ветра. Это тоже было необычно. Матушка, против своего обыкновения, рассказала нам анекдот про глупого зятя, и это тоже было необычно. Ближе к вечеру все небо окрасилось великолепием разноцветных пылающих сполохов, которые беспрестанно преображались, как по волшебству, и это тоже было необычно. Воды Цзяолунхэ текли красные, как кровь, и это было необычно. В сумерках комары сбились вместе в огромных количествах и плыли над током черными тучами – тоже необычно. В красных отсветах вечерней зари с запозданием раскрывшиеся цветки белых лотосов в пруду смотрелись как небесные создания, и это необычно. Молоко моей козы отдавало кровью, а это было уж совсем необычно.
Я выпил вечернюю порцию молока, и мы с Сыма Ляном припустили на гумно: кино меня очаровало. Мы неслись во весь дух навстречу заходящему солнцу, подставив лица его закатным лучам. Цель была одна: пробраться меж женщин, тащивших одной рукой табуретку, а другой ребенка, меж стариков с клюками и обогнать их. Перед нами, выставив вперед плечо и нащупывая дорогу длиннющей бамбуковой палкой, быстро шагал слепой Сюй Шаньэр. У него был щемящий душу голос с хрипотцой, и он добывал себе пропитание пением и попрошайничанием.
– Эй, слепой, куда несешься как ветер? – окликнула его хозяйка лавки ароматических масел одногрудая Лао99 Цзинь.
– Я-то слепой, – ответствовал тот, – а ты тоже слепая?
Тут встрял старый Ду Байлянь – он круглый год ходил в накидке из камыша и ловил рыбу, а теперь тащил с собой сплетенный из рогоза стульчик:
– Какое тебе кино, слепец?
Сюй Шаньэр разозлился не на шутку:
– Ты, Байлянь, как я погляжу, не Байлянь вовсе, а Байдин!100 Как ты смеешь обзывать меня слепцом? Я прикрываю глаза, дабы узреть то, что кроется за путями этого бренного мира.
Он яростно взмахнул палкой, аж свист пошел, и чуть было не отоварил Ду Байляня по тощим и длинным, как у цапли, ногам. Почтенный Ду шагнул к нему и хотел было огреть своим плетеным стульчиком, но его остановил Фан Баньцю101, у которого пол-лица слизнул медведь, когда он собирал жэньшень в горах Чанбайшань:
– Ты никак со слепым воевать собрался, почтенный Ду? Все уважение потерять хочешь? Будет тебе, в одной деревне живем, кому-то не повезет, а кому-то улыбнется удача, и наоборот, всегда чья-то чашка сталкивается с чьим-то блюдцем. В горах Чанбайшань не то что односельчанина – земляка с одного уезда случайно встретишь, и то родным покажется дальше некуда!
Самые разные люди стекались на гумно семьи Сыма. И ведь надо же: в каждом доме за обеденным столом только и говорили, что о достижениях Сыма Ку, а женщины в основном судачили о дочерях семьи Шангуань. Я чувствовал во всем теле удивительную легкость – ну просто ласточка! – душа была безмятежна, и хотелось, чтобы это кино показывали и показывали без конца.