Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 52)

– Дорогие маленькие друзья, – сердечно произнес Бэббит, поднимая перед нами свой бокал, – давайте выпьем все вместе!

Его жена тоже подняла бокал. Одни пальцы согнуты, другие прямые, подобно цветку орхидеи, среди лепестков которого поблескивает золотое кольцо. Обнаженная верхняя часть груди, отливающая холодным блеском, напоминает фарфор. Сердце у меня бешено заколотилось.

Мои соседи по столу встали с набитыми ртами, не зная, куда девать руки и ноги. У всех щеки, носы и даже лбы вымазаны в масле. Стоявший рядом Сыма Лян, давясь, проглотил запихнутую в рот рыбу и, ухватив край скатерти, торопливо вытер руки и губы. У меня же руки были белые, нежные, костюм безупречно чистый, а волосы отливали золотом. Мой желудок никогда не переваривал трупы животных, а зубы не грызли волокна растений. Множество замасленных ручонок неуклюже поднимали бокалы, чокаясь с Бэббитом и его женой. Только я стоял, вперившись в грудь Няньди, как завороженный. Вцепившись в край стола обеими руками, я изо всех сил старался не думать о том, как хорошо было бы броситься к шестой сестре и припасть губами к ее груди.

– А ты? Ты почему не ешь и не пьешь? – удивился, глядя на меня, Бэббит. – Совсем, что ли, ничего не ел? Ни кусочка?

Тут Няньди ненадолго спустилась с пьедестала, и на лице у нее снова появилось выражение, присущее шестой сестре. Свободной рукой она потрепала меня по шее и, обращаясь к своему новоиспеченному муженьку, сказала:

– Мой братик вроде небожителя – обычную пищу не ест.

От нее исходил такой аромат, что я словно обезумел: руки против воли потянулись вперед и вцепились ей в грудь. Какое скользкое это шелковое платье! Сестра испуганно вскрикнула и плеснула мне в лицо вином из бокала.

– Гаденыш! – тихо выругалась она, густо покраснев и поправляя сдвинутый лиф.

Красное вино растеклось по лицу, глаза заволокла алая пелена, и груди Няньди стали похожи на два распираемых воздухом шарика. Они не только были у меня перед глазами, но и со скрежетом сталкивались у меня в мозгу.

Бэббит потрепал меня своей ручищей по голове и подмигнул:

– Грудь матушки – это твое, парнишка, ну а грудь сестры – мое. Надеюсь, мы будем добрыми друзьями.

Отшатнувшись от этой ручищи, я с ненавистью уставился на его комичное, уродливое лицо. Трудно передать словами охватившую меня боль. Груди шестой сестры, гладкие и нежные, словно вырезанные из нефрита, эти несравненные сокровища, сегодня вечером окажутся в руках этого американца с розовыми щечками, покрытыми редким пушком, и он будет лапать их, мять и ласкать как пожелает. Груди шестой сестры, эти белоснежные фэнтуани96 с медовой начинкой, несравненное кушанье, какого не сыщешь нигде в мире, сегодня вечером окажутся во рту этого белозубого американца, который волен будет кусать их, ухватывать ртом, а то и высосать напрочь, чтобы осталась одна белая кожа. Но более всего невыносимое горе и злость вызывало то, что этого желала сама сестра. Эх, Няньди, я всего-то пощекотал тебя чуток, так ты мне оплеух надавала, чуть руками дотронулся – все лицо вином залила. А вот начни Бэббит гладить тебя или кусать, так ты с радостью всё снесешь. Сколько несправедливости в этом мире! Шалавы презренные, не понять вам моих сердечных мук. Ни один человек на свете так не разбирается в грудях, так не любит их, как я, и только я знаю, как их защитить. Но все мои благие намерения для вас зло, вам до них, как говорится, как до ослиной требухи. Я горько заплакал.

Бэббит посмотрел на меня, пожал плечами, скорчил гримасу и, взяв Няньди под руку, прошествовал дальше, чтобы выпить с сидевшими за другими столами. Официант поставил на стол супницу. В ней плавали желтые ошметки яиц и что-то похожее на волосы утопленника. Мои сотрапезники, по примеру взрослых за соседними столами, принялись черпать суп белыми ложками. Конечно, старались зачерпнуть погуще, да так, что в супнице волны ходуном ходили, потом подносили ложки к губам и шумно дули на суп, потихоньку прихлебывая.

– Младший дядюшка, поешь. Вкусно, не хуже козьего молока, – предложил Сыма Лян.

– Нет, не хочу, – решительно отказался я.

– Тогда хоть присядь, а то все на тебя смотрят.

Я вызывающе огляделся: никто и не смотрит, привирает Сыма Лян, докладывая обстановку. С середины каждого стола поднимался пар, он скапливался у лампочек тонкой дымкой и исчезал. Разбросанная в беспорядке посуда, расплывающиеся лица гостей, разносящийся по церкви винный дух. Бэббит с женой уже вернулись к своему столу. Я заметил, как Няньди что-то шепнула на ухо Чжаоди. О чем это, интересно? Не обо мне ли? Чжаоди кивнула, и Няньди снова чинно уселась на свое место. Взяв ложку, зачерпнула супа, поднесла ложку к губам и элегантно отправила содержимое в рот. С Бэббитом чуть больше месяца, а ее словно подменили. «Вот ведь выделывается! Разве еще месяц назад ты не хлебала жидкую кашу, с шумом втягивая ее в себя? Разве месяц назад ты не харкала и не сморкалась? Противно смотреть на тебя сейчас, но в то же время это вызывает уважение. Как ей удалось так быстро перемениться?» – размышлял я, не находя ответа. Официанты уже разносили основные блюда: пельмени, червячки лапши, от которой у меня совсем пропал аппетит, а также разноцветную выпечку. Даже не хочется описывать, как все вели себя за столом, а я был расстроен и голоден. Наверное, матушка с козой уже ждут не дождутся меня. Почему же, спрашивается, я не ухожу отсюда? А потому, что Сыма Ку объявил: после ужина Бэббит продемонстрирует всем еще одно достижение западной цивилизации. Я знал, что будут показывать кино, – по рассказам, это когда тени людей при помощи электричества становятся как живые97. Об этом говорила вторая сестра, когда приглашала матушку на свадебный ужин. Матушка же сказала, что двадцать лет тому назад она такое уже видела, германцы показывали. Они тогда пытались продать свои удобрения – порошок белого цвета, который, если посыпать им землю, якобы повышает урожайность зерна. Но им никто не поверил. Всякое растение цветет лишь на навозе. Эти удобрения, которые германцы раздавали бесплатно, народ вывалил в пруд. Тем летом лотосы на пруду буйно разрослись, листья вымахали с мельничный жернов, жирные и толстые, а вот цветов было очень мало. Народ, к счастью, не проведешь, смекнули, что германцы задумали пагубу нам сотворить, вот и подсунули «удобрения» – отраву какую-то. Листья растут, а цветов нет и в помине, откуда же завязям взяться?

Ужин наконец закончился, появились официанты с большими плетеными корзинами и стали с грохотом швырять в них посуду со столов. Бросали они посуду, а уносили уже осколки. На помощь подскочил десяток дюжих солдат, они сняли скатерти и быстро исчезли. Тут снова появились официанты, мгновенно постелили свежие скатерти и расставили на столах виноград, огурцы, арбузы и груши. Еще подавали какой-то «бразильский кофе» – напиток цвета ямсового масла со странным запахом. Чайник за чайником – со счету собьешься. И кружки одна за другой – тоже не знаю сколько. Сыто рыгающие гости снова расселись по своим местам и, вытягивая губы трубочкой, осторожно, потихоньку, словно принимая лекарство традиционной медицины, стали прихлебывать этот кофе.

Вскоре солдаты внесли прямоугольный стол и водрузили на него некий механизм, покрытый красной тканью.

Хлопнув в ладоши, Сыма Ку громко объявил:

– А сейчас кино, братцы. Давайте поприветствуем мистера Бэббита и его умение!

Под дружные аплодисменты Бэббит встал и поклонился. Потом подошел к прямоугольному столу, снял красную ткань, и мы увидели, что представляет собой эта загадочная жуткая машина.

Пальцы Бэббита умело бегали среди посверкивающих колес – больших и маленьких, и внутри машины что-то заурчало. На западную стену церкви вдруг упал острый белый луч света. Его встретили радостными криками, потом послышался шум передвигаемых скамей. Люди поворачивались вслед за лучом, который сначала осветил лицо жужубового Иисуса, недавно вновь приколоченного к кресту. Черты святого образа уже совсем стерлись, на месте глаз вырос желтый трутовик. Благочестивый христианин, Бэббит настоял, чтобы церемония бракосочетания состоялась в церкви. Днем Христос взирал заросшими трутовиком очами на то, как проходило обручение, а теперь, вечером, Бэббит подсветил глаза Христа волшебным светом, и трутовик заволокла белая дымка. Луч света сполз вниз, с лица Иисуса на грудь, с груди на живот, оттуда на низ живота – китайский резчик прикрыл это место листом лотоса, – а потом на ноги. В конце концов он остановился на прямоугольном куске белой ткани с широкой черной каймой, который был закреплен на стене. Дрогнув, луч сжался до размеров белой ткани, потом дрогнул еще, чуть переместился и больше уже не двигался. В этот момент я услышал, как в механизме что-то зажурчало, подобно стремительно стекающей по желобу лавине дождевой воды.

– Погасите свет! – громко крикнул Бэббит.

Щелчок – и лампочки на балке погасли. Мы погрузились во тьму. Но луч света из бесовской машины становился все ярче. В нем заплясали тучи мошкары, заметался мотылек, и на белой ткани появилась его четкая, увеличенная во много раз тень. В темноте раздались крики восторга, даже я ахнул. Вот я и увидел эти «электрические тени». Тут в луче появилась чья-то голова. Это был Сыма Ку. Свет пронизывал его ушные раковины, и было видно, как по ним бежит кровь. Он повернулся лицом к источнику света, и лицо сплюснулось, побелело, как прозрачная бумага, а на белом полотне появилась большая тень его головы. Темнота взорвалась восторженным ревом, к нему присоединился и я.