Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 154)

– Шангуань Сянди, предлагаю тебе пройти с нами.

За последние годы в семье Шангуань такое слышали не раз и прекрасно знали, что ничего хорошего за этой фразой не кроется. Это было все равно что отправиться в тюрьму или на казнь.

– С какой это стати? – заговорила матушка. – В чем виновата моя дочь?

– Никто и не говорит, что она виновата, – принялся плести Ян. – Я разве сказал, что ее в чем-то обвиняют? Ничего такого я не говорил, лишь предложил пройти с нами.

– Куда вы намерены ее вести? – не унималась матушка.

– Вот ты меня спрашиваешь, а мне у кого спросить? – отвечал Ян. – Я тоже человек подневольный, как осел у мельничного жернова: что говорят, то и делаю.

Матушка загородила собой сестру и решительно заявила:

– Никуда не ходи. Мы законов не нарушали, так что никуда не пойдешь!

Ополченцы снова захлопали по прикладам.

– А вы не хлопайте, – презрительно глянула на них матушка. – Наслушалась я этого, еще когда японские дьяволы из пушек палили, – вас тогда и на свете не было!

– Не пьете заздравную, уважаемая, как бы не пришлось пить штрафную! – отставив уже всякое притворство, с угрозой проговорил Ян.

– Небо не позволит обижать одинокую вдову! – не сдавалась матушка.

Но тут сестра усмехнулась и встала:

– Мама, не стоит препираться с ними! – И повернулась к Яну: – Выйдите-ка и подождите, мне нужно привести себя в порядок!

Я подумал, что сестра в подражание героиням-мученицам, идущим на казнь, собралась причесаться, умыться и принарядиться. А возможно, просто не хочет показаться на люди в неряшливом виде.

Она с присвистом докурила сигарету, пока та не стала обжигать пальцы, потом смачно сплюнула в сторону. Из бумаги вылетели остатки табака – Паньди тоже так умела – и упали к ногам члена парткома Яна. У нее это получилось настолько вызывающе, а может, и подзадоривающе, что Ян уставился на дымящиеся остатки табака, и было видно, как ему неловко.

– Поторопись, десять минут, не больше!

Сестра неспешно прошла в восточную комнату и копалась там битый час. Ян с ополченцами нетерпеливо ходили по двору кругами. Ян несколько раз стучал в окно, чтобы поторопить ее, но сестра и ухом не вела. Наконец она вышла. На ней был потрясающий ципао из красного шелка, вышитые бархатные туфельки и жемчужное ожерелье. Она напудрилась и ярко накрасила губы. Стройная, как ива, в разрезе ципао мелькает белая кожа бедра. Глаза полны презрения и гордости. Из-за этого ее вида я почему-то почувствовал себя виноватым. Я не знал, куда деваться от стыда, лишь глянул на нее одним глазком и больше не смел головы поднять. Я хоть и родился под флагом с солнечным диском256, но вырос-то под красным и такую женщину, как четвертая сестра, видел лишь в кино. Личико члена парткома Яна стало аж пунцовым; четверо красовавшихся ополченцев тоже обомлели и хвостиком поплелись за сестрой. Выходя из ворот, она обернулась и улыбнулась мне. Эту завораживающую кокетливую улыбку мне не забыть до конца дней своих. Я часто вижу ее во сне, и тогда мой сон превращается в кошмар. Матушка, вся в слезах, только тяжело вздохнула.

Сестру привели на выставку наглядной агитации, и она остановилась перед стендом со своими драгоценностями. А народ словно с ума посходил, все повалили смотреть на нее как на диковинного зверя. Руководство коммуны предложило ей рассказать, как она, эксплуататор, накопила такие ценности. Сестра усмехнулась и ничего не ответила. Вообще-то, с ее появлением выставка потеряла всякий смысл. Мужчины глазели на проститутку. Женщины тоже пришли на проститутку глянуть. Сестра хоть и была падшей женщиной, но, как говорится, исхудавший верблюд все равно больше лошади, и курице не сравниться даже с самым уродливым фениксом. Да еще этот ее огненно-красный ципао – он отбрасывал багровые блики на все помещение, так что казалось, будто что-то горит. Ну совсем как эта Фань Гохуа, ети ее, говорила. Сестра долго пробыла в среде ветра и луны257 и, конечно, прекрасно знала, что у мужчин на уме. Она пустила в ход все свое обаяние: пальчики переплела цветком орхидеи, строила глазки, изгибала стан и покачивала ножкой, кокетливо поправляла волосы. Все аж рты пораскрывали, даже ганьбу почесывали носы и постреливали глазами по сторонам, гадко ухмыляясь. Хорошо хоть, секретарь парткома коммуны Ху был старым революционером с твердой позицией. Сжав кулаки, он подскочил к стенду и сунул сестре кулаком в грудь. Детина здоровенный, кулачищи могучие – камни дробить впору, разве сестре сдюжить? Она качнулась и упала навзничь. Ху схватил ее за волосы и поднял, изрыгая грязные ругательства на своем цзяодунском говорке:

– Ты что же это, мать твою, прискакала на выставку по классовому воспитанию бордель здесь разводить?! Говори давай, етит твою, как бедняков эксплуатировала!

К ругани секретаря Ху дружно присоединились ганьбу, выражая свою твердую позицию. Член парткома Ян, размахивая рукой, прокричал лозунг – все тот же, что и несколько лет назад: «Не забывать о классовой ненависти, мстить за кровь и слезы!» В толпе на него откликнулись единицы. А у сестры глаза просто горели, с губ не сходила презрительная усмешка. После того как секретарь Ху убрал руку, она поправила сбившуюся прическу:

– Скажу, скажу. Что хотите, то и скажу…

– Правду давай выкладывай! – злобно орали ганьбу. – Нечего темнить!

И тут взор сестры постепенно потух, из глаз вдруг брызнули слезы, оросив ципао.

– Хлеб проститутки нелегкий, зарабатывать своим телом, накопить столько денег – ох как непросто. Хозяйка вечно торопит с оплатой, мерзавцы всякие обижают. Все это невеликое богатство полито кровью… – Ее прекрасные глаза вдруг снова просветлели, загорелись, и слезы высохли от их огня. – Вы отобрали у меня деньги, заработанные потом и кровью. Мало того, притащили сюда комедию ломать: я ведь такая-сякая, каких только мужчин не перевидала! И японских дьяволов, и высоких чиновников, и знаменитостей, и мелких торговцев, и торговцев вразнос… Молоденьких юнцов с деньгами, уворованными у отцов, тоже привечала. Как говорится, у кого молоко, та и мать, у кого деньги, тот и мужчина…

– Конкретнее давай! – шумели ганьбу.

Сестра холодно усмехнулась:

– Вот вы кричите, что я фальшивая, ненастоящая. Хотите увидеть, какая я настоящая, неприкрытая, во всем непотребстве, – пожалуйста, доставлю вам сегодня такую радость! – С этими словами она ловко расстегнула пуговицы под мышкой, потом рванула запах на груди, и ципао упал ей под ноги. Сестра осталась абсолютно нагая, и в воздухе зазвенел ее пронзительный крик: – Смотрите же все, раскройте глаза и смотрите! Вот чем я эксплуатировала! Этим, этим и еще раз этим! Кто платит, тому и даешь! Вот уж одно наслаждение, ветер не дует, дождь не мочит, ешь и пей в свое удовольствие, каждый день невеста, каждую ночь брачные покои! У кого дома есть жены, дочери, давайте, отпустите их заниматься этим ремеслом, пусть ко мне приходят, научу петь и играть на разных инструментах, дам уроки применения всех видов оружия в обхождении с мужчинами, помогу стать деревьями, с которых будете трясти деньги! Ну, кто желает, господа? Сегодня я занимаюсь благотворительностью, обслуживаю бесплатно себе в убыток, позволю попробовать, что такое всеми желанная проститутка! Ну что? Слабо? Поникли, как спустившая елда?

От гнева и насмешек сестры мужчины дунбэйского Гаоми, еще несколько минут назад стоявшие с горящими глазами, опустили голову. Выпятив грудь, сестра повернулась к секретарю Ху:

– Ну а ты, начальник? Только не говори, что не хочешь, глянь, как у тебя встал – что твой «маузер» «куриная нога», будто парус надулся. Давай, кто осмелится, если ты пример не подашь? – С непристойными жестами и выражениями сестра подступала к секретарю Ху, а тот, побагровев, пятился от нее. Грубая рожа этого бравого цзяодунского верзилы покрылась каплями пота, а от торчащих, подобно щетине, волос валил пар, как над пароваркой. Он вдруг взвыл, словно пес, обжегший кончик носа о раскаленные клещи, в бешенстве размахнулся железным кулачищем и нанес сестре страшный удар прямо в лицо. Раздался ужасающий хруст, и она со стоном распласталась на полу. Из носа и меж зубов у нее хлынула кровь…

Ошибку допустил секретарь Ху, вот и перевели его потом куда подальше.

В тот день женщины дунбэйского Гаоми, в ком проснулась совесть, честили последними словами всех этих греховодников – и начальство коммуны, и своих мужчин. Они обступили сестру и одели ее. Несколько человек помоложе и покрепче подняли ее, еле дышавшую, и вывели на улицу. Следом шла толпа заплаканных женщин и детей. Дети были настолько серьезны, что походили на стариков. Все молчали, будто участвовали в торжественном шествии. Еле волочившая ноги сестра смотрелась в своем огненно-красном одеянии как павший герой.

С тех пор она прославилась. Ей удалось так поразить народ, пролив за них, невежественных и упрямых, свою кровь, что это стало сильнейшим противоядием злу, чудесным образом преобразившим это гнилое болото. Люди из пассивных стали активными. Добросердечные женщины, пожилые и молодые, несли в наш дом большие керамические горшки и маленькие посудины из тыквы. В горшках была мука, в тыквах – яйца. Все они с восторгом отзывались о сестре, и тронутая до глубины души матушка говорила, что никогда еще семья Шангуань не видела от земляков столько заботы. К сожалению, сознание сестры так и не прояснилось – столь страшным потрясением для ее мозга оказался удар железного кулака секретаря Ху.