Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 147)
– Не трать зря деньги, – отвечала свекровь. – Знаю я, откуда моя хворь. Я когда только замуж вышла, кошку кипятком ошпарила. Она у меня цыплят таскала, разозлила – мочи нет. Хотела лишь проучить, а она возьми и сдохни. Вот теперь и вредит!
Но матушка все же отправилась верхом на муле за тридцать ли к этому монаху.
Монах оказался светел ликом и красив, от него приятно пахло сандалом.
Перебирая четки, он выслушал матушкину просьбу и сказал:
– Я бедный монах, больных принимаю здесь, в храме, по домам не езжу. Привози и ты свекровь сюда.
Ничего не поделаешь, пришлось матушке вернуться, запрячь телегу и отвезти свекровь в храм Тяньци.
Лекарь выписал больной два рецепта – один для приема внутрь, другой – обтирание.
– Если не поможет, – сказал он, – больше приходить не надо, а если подействует, приезжай – выпишу новый.
Матушка отправилась в аптеку за лекарством, собственноручно заварила и пользовала свекровь. После трех приемов внутрь и двух обтираний зуд прекратился.
Отомкнув на радостях сундук, где хранились деньги, свекровь послала матушку отблагодарить лекаря и получить новый рецепт. Пока монах выписывал его, матушка заодно поинтересовалась, почему у нее рождаются одни девочки. Слово за слово, беседа затянулась. Монах оказался любвеобильным, матушка мечтала о сыне, и оба прониклись друг к другу пониманием.
Жирный Гао тоже вошел во вкус, с матушки прямо глаз не сводил.
Однажды вечером, когда солнце уже закатилось и на небе появился кругляшок луны, матушка верхом на муле возвращалась из храма Тяньци. Когда она проезжала мимо гаолянового поля к югу от Мошуйхэ, на дорогу выскочил Жирный Гао.
– Ну и бессердечная же ты, Сюаньэр, – заявил он.
– Я тебя, Жирный, пожалела, вот и уступила пару раз, зажмурившись. А ты поди-ка: дали палец – всю руку откусить готов.
– Как с монашком закрутила, старого дружка-то и позабыла! – обиделся Жирный Гао.
– Чепуху несешь! – отмахнулась матушка.
– Ты мне не вкручивай, – прищурился Гао. – Лучше соглашайся, а не то вмиг раззвоню по всему Дунбэю, что ты якобы за лекарством для свекрови ездишь, а сама с монашком забавляешься.
И матушка позволила унести себя в поле гаоляна…
Свекровь поправилась. Но слухи о том, что матушка спуталась с ученым монахом, дошли и до ее ушей. Когда опять родилась девочка – Няньди, – она, ни слова не говоря, взяла ребенка за ноги и хотела утопить в поганом ведре.
Матушка соскочила с кана и, бросившись перед ней на колени, стала умолять:
– Смилуйтесь! Пощадите малышку! Ведь я полгода ходила за вами!
Держа заливающегося плачем младенца вниз головой, свекровь негромко спросила:
– Скажи честно, про монаха правда?
Матушка молчала.
– Говори! На стороне нагуляла?
Матушка твердо мотнула головой.
Свекровь швырнула малышку на кан.
Осенью тридцать пятого года матушка косила траву на северном берегу Цзяолунхэ, и ее изнасиловали четверо вооруженных дезертиров.
Перед ней несла свои холодные воды река, и в душу закралась мысль: а не броситься ли в прозрачный поток и не свести ли счеты с жизнью? И когда она уже собралась осуществить свое намерение, пред ней вдруг предстало отражение завораживающе глубокой синевы небес Гаоми. Плыли клочья белых облаков, под ними весело распевали маленькие серые птахи. А в воде под этими же облаками сновали, беспрестанно вертя хвостиками, прозрачные мальки. Будто ничего и не произошло. А ведь и правда, птицы же не перестают петь из-за того, что есть коршуны, и рыбки весело вьются, хотя и на них есть зимородки. И тогда на ее перенесшую надругательство грудь повеяло очищающей свежестью. Матушка зачерпнула воды, смыла с лица пот и слезы, оправила одежду и зашагала домой.
В начале лета следующего года восемь лет не рожавшая Шангуань Лу родила седьмую дочку – Цюди. Урожденная Люй, которая возлагала на эту беременность большие надежды, впала в крайнее отчаяние. Пошатываясь, она ушла в свою комнату, открыла сундук, достала бутылку вина, которую хранила много лет, и, залив свое горе, громко заголосила. Шангуань Лу тоже была совершенно подавлена и с отвращением смотрела на сморщенное личико новорожденной, причитая про себя: «Правитель небесный, ну почему ты поскупился? Потратил бы еще чуток глины, и мой ребенок был бы мальчиком…»
А затем в дом влетел Шангуань Шоуси и, отдернув рваную тряпку, отпрянул. Оправившись, он первым делом схватил стоявший за дверью валек и опустил его на голову жены. На стену брызнула кровь, а обезумевший от ярости коротышка, сопя, выбежал во двор, ухватил клещами раскаленный кусок железа из горна и прижег ей между ног. Закружился желтоватый дымок, и комната наполнилась отвратительным запахом паленых волос и горелой плоти. С истошным воплем матушка скатилась с кана и, скорчившись, задергалась на полу.
Узнав, как обошлись с Сюаньэр, Юй Большая Лапа схватил охотничье ружье и помчался к дому Шангуаней. Ворвавшись в ворота, он ни слова не говоря наставил его в могучую грудь урожденной Люй и спустил курок. Но той помирать, видно, было не время, и ружье дало осечку. Пока Большая Лапа перезаряжал его, Люй уже вбежала в дом и заперла дверь. Вне себя от ярости, Юй пальнул по двери. Раздался страшный грохот, и сотни картечин пробили в двери дыру размером с чашку. Изнутри донесся испуганный вопль урожденной Люй.
Тяжело дыша и раскачиваясь всем своим громадным телом, как медведь, Большая Лапа принялся молча колотить в дверь прикладом. Сбившись вместе в восточной пристройке, на происходящее во дворе смотрели перепуганные девочки.
Шангуани, отец и сын, – один с молотом, другой с кузнечными клещами – бочком подбирались к Большой Лапе. Шоуси выскочил вперед и ткнул его клещами в спину. Юй взревел и обернулся. Шоуси отбросил клещи и хотел было дать стрекача, но ноги словно одеревенели, и он застыл с вымученной улыбочкой на лице.
– Убью, сволочь! – рыкнул Большая Лапа и, взмахнув ружьем, свалил Шоуси на землю. Удар был такой силы, что ружье разломилось пополам.
Тут подоспел Фулу с молотом. Нацелил было на Юя, но промахнулся, а от тяжести молота потерял равновесие. Большая Лапа шарахнул его по плечу, и отец грохнулся рядом с сыном.
Большая Лапа принялся охаживать их по очереди ногами. Чтобы пнуть побольнее, он постоянно подпрыгивал. Девчушки не сводили с него глаз: ведь этот дедушка устроил такое забавное представление. Отец с сыном катались по земле, корчась от боли. Поначалу они вопили один громче другого, но вскоре затихли окончательно. Шоуси выставил задницу, как подраненная жаба, и стал было подниматься на четвереньки, но от пинка Юя кувырком полетел на землю. Большая Лапа схватился за ручку огромного шангуаневского молота и занес его над головой Шоуси:
– Сейчас всю тыкву тебе разнесу, сучье племя!
В этот критический момент дверь отворилась и нетвердыми шагами вышла матушка.
– Дядюшка, дядюшка, это наши семейные дела, – взмолилась она. – Не надо тебе вмешиваться…
Отбросив молот, Юй Большая Лапа с болью смотрел на стоявшую перед ним племянницу, напоминавшую теперь высохшее деревце.
– Сюаньэр… – пораженный, вымолвил он. – Сколько же ты выстрадала!..
– Дом семьи Юй я покинула, теперь я член семьи Шангуань, – сказала матушка. – Так что умру я или нет, вас уже не касается…
После переполоха, устроенного Юем Большая Лапа, спеси у Шангуаней поубавилось. Да и урожденная Люй стала относиться к невестке получше. Побывавший на волосок от смерти Шоуси тоже испытывал некую признательность к жене и уже не проявлял прежней жестокости.
Обожженное место у матушки стало гноиться, распространяя омерзительный запах. Она уверилась, что ей уже недолго осталось мучиться в этом мире, и перебралась в западную пристройку.
Однажды на рассвете ее пробудил ото сна звон церковного колокола. Она слышала его каждый день, но сейчас он почему-то особенно тронул ее душу. Тягучие завораживающие звуки, летевшие из его медного чрева, взволновали ее, сердце ожило, затрепетало. «Почему я раньше не замечала этих звуков? Что было для них помехой?» Она погрузилась в размышления, понемногу забыв о терзавшей ее боли, и очнулась, лишь когда в тело впились несколько забравшихся на нее крыс. Старый мул, часть приданого из тетушкиного дома, глядел на нее участливым, по-стариковски грустным взглядом, который служил ей утешением, даже ободрял.
Опираясь на посох и волоча свою гниющую плоть, матушка маленькими шажками, словно одолевая тернистую дорогу в рай, вошла в ворота церкви.
Было воскресенье, пастор Мюррей, стоя за пыльной кафедрой с Библией в руках, зачитывал перед дюжиной старушек отрывок из Евангелия от Матфея: «По обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого. Иосиф же муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее. Но когда он помыслил это, – се, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в ней есть от Духа Святого; родит же Она сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей своих от грехов их»250.
Матушка слушала, и на грудь ее капали слезы. Отбросив посох, она опустилась на колени перед распятым на металлическом кресте Иисусом. Подняв голову к застывшему лицу из высохшего и потрескавшегося жужуба, она выдавила: