Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 146)
На току Фушэнтана четверка больших мулов ходила кругами, волоча каменный каток. Батраки, подгоняя их, пощелкивали бичами. Голоса людей, крики мулов, похрустывание катка слились в немолчный шум, а золотистые колосья вздымались под копытами мулов блестящими волнами. А здесь, на току Шангуаней, обливаясь потом, хлопочет она одна. Солнце так иссушило колосья, что они аж потрескивают, упади искра – все вокруг заполыхает. Лучшего времени для молотьбы не придумать. Небо пылает, как раскаленная топка, от зноя даже листья на софоре поникли. В ее тени сидят, тяжело дыша, отец и сын Шангуани. У прорехи в изгороди, высунув красный язык, развалилась собака. Все тело матушки в липком, вонючем поту. Горло горит, голова раскалывается, тошнит, кровь стучит в висках так, что кажется – сосуды вот-вот лопнут. Нижняя половина тела отяжелела, как намокшая вата, – с места не сдвинуть. Она твердо решила умереть здесь, на току, но просто поразительно, откуда только берутся силы, чтобы держаться на ногах и ворочать, ворочать! В золотых отблесках света колосья, казалось, оживают и толкутся, как мириады золотых рыбок, бешено извиваются клубками бесчисленных змей. Матушка веяла зерно, а душу переполняли торжественно-печальные мысли: «Правитель небесный, отверзни очи свои и взгляни, что творится! Откройте глаза и вы, соседи! Полюбуйтесь: невестка Шангуаней только что родила, вся в крови еле притащилась на ток и под жгучими лучами солнца провеивает пшеницу. А ее свекор и муж, эти двое презренных мужчинок, сидят в тени под деревом и лясы точат. Да во всех династийных историях за три тысячи лет не найдешь описания таких страданий!» И от жалости к себе она горько заплакала. В бескрайней выси зазвенели золотые колокольчики. Это колесница самого правителя небесного. Играют дудки и свирели, колесницей правит золотой дракон, кружатся в танце фениксы. А вот и матушка-чадоподательница верхом на цилине с пухлым младенцем на руках. Шангуань Лу видела, как матушка кидает этого похожего на фэньтуань248 мальчика с очаровательной писюлькой и он с криком «Мама!» проникает ей в живот. Она бросается на колени и растроганно кричит: «Спасибо, матушка, спасибо!..»
Придя в себя, она увидела, что лежит в тени у изгороди, вся в грязи, и над ней, как над полудохлой собакой, кружатся тучи мух. Неподалеку стоит большой черный мул семьи Шангуань. Свекровь с хлыстом в руке охаживает лоботрясов отца и сына. Эти два сокровища закрыли головы руками и скулят, уклоняясь от ударов, но хлыст свекрови безжалостно сечет их плоть.
– Не бей меня, не бей… – молит свекор. – Мы же работаем, почтенная прародительница, чего же ты еще хочешь!
– А вот и тебе, ублюдок! – вытянула она хлыстом Шоуси. – Я-то знаю: как проделку учинить какую, ты завсегда первый.
– Матушка, милая, не бейте! – втягивает тот голову в плечи. – Убьете ведь, кто будет за вами ухаживать в старости, кто похоронит!
– А я, думаешь, на тебя надеюсь? – с грустью хмыкает она. – Останутся, боюсь, мои косточки непохороненными, на дрова пойдут.
Отец с сыном кое-как запрягают мула и принимаются за работу.
Поигрывая хлыстом, Шангуань Люй подошла к изгороди и заговорила с обидой в голосе:
– Ну-ка, драгоценная невестушка, поднимайся – и домой. Чего разлеглась? Ославить меня хочешь? Чтобы люди говорили, мол, не свекровь, а злыдня? Невестку за человека не считаю? Вставай, говорят тебе! Или паланкин с носильщиками прислать? Ну и времена, невестки себя выше свекровей превозносят! Роди вот сына, узнаешь, каково это – свекровью быть!
Держась за изгородь, матушка встала. Свекровь сняла свою соломенную шляпу и нахлобучила ей на голову:
– Давай домой. Огурцов в огороде набери, на ужин мужикам подашь с яичницей. Достанет сил, принеси пару ведер воды, хризантемы полить. – И, бормоча что-то себе под нос, пошла к своим работничкам.
Вечером прокатились раскаты грома. А все зерно – труды целого года – на току. И, превозмогая боль, еле волоча непослушное тело, матушка вместе с остальными поспешила на ток. Под ледяным дождем вымокла, как курица. Когда всё убрали и вернулись домой, она забралась на кан, чувствуя, что уже вошла во врата правителя ада Ло-вана и его служители-демоны, потрясая железными цепями, уже замкнули их у нее на шее…
Матушка нагнулась, чтобы собрать с полу осколки чашки, и тут же услышала, как засопела свекровь – словно буйвол на водопое. И тут же на голову матушке обрушился страшный удар. А свекровь, отшвырнув испачканный кровью каменный пестик, которым обычно толкли чеснок, заорала:
– Бей давай, ломай, круши, все одно жизнь наперекосяк!
Матушка с трудом поднялась. По шее струилась кровь: свекровь проломила ей голову.
– Я же не нарочно… – всхлипнула матушка.
– Ты смеешь мне перечить?!
– Да не перечу я.
Свекровь покосилась на сына:
– Вот уже мне с ней и не совладать! Шоуси, тряпка этакая, давай, водрузи женушку свою на стол, будем на нее молиться!
Тот смекнул, что имеет в виду мать, схватил стоявшую у стены палку и вытянул жену по пояснице, снова свалив ее наземь. И тут уж удары посыпались один за другим, а матушка лишь каталась по земле. Урожденная Люй смотрела на сына с одобрением.
– Хватит уже, Шоуси, – увещевал Фулу. – Забьешь насмерть – с законом дело иметь придется.
– Жизнь женщины ничего не стоит, – изрекла Шангуань Люй. – И без битья никак нельзя. Поколоченная жена хорошо слушается, размятая лапша славно кушается.
– А сама меня постоянно колотишь, – надулся Фулу.
Уставший Шоуси отбросил палку и встал под грушу отдышаться.
У поясницы и ниже у матушки все слиплось. Свекровь принюхалась:
– Вот ведь, мать ее, грязнуля! – выругалась она. – Получила пару колотушек и сразу обделалась!
Опершись на локти, матушка с трудом подняла голову – до этого дня никто такой злобы в ее голосе не слышал:
– Давай, Шангуань Шоуси, забей меня до смерти… А не забьешь, сукин ты сын…
И тут она потеряла сознание.
Очнулась матушка за полночь. Первое, что она увидела, – усыпанное звездами небо. Сияющий Млечный Путь прочерчивала длиннохвостая комета тысяча девятьсот двадцать четвертого года, предвещая время потрясений. Возле матери приткнулись три хрупких создания – Лайди, Чжаоди и Линди. А Сянди заходилась в изголовье кана хриплым плачем. В глазах и ушах малышки копошились личинки навозных мух – они вылупились из отложенных днем яиц.
Матушка возненавидела семейку Шангуань такой лютой ненавистью, что три дня подряд отдавалась собачьему мяснику Жирному Гао, который жил бобылем в Шакоуцзы. Глаза навыкате, оттопыренные толстые губы, он круглый год ходил в одной и той же ватной куртке. Куртка так пропиталась собачьим жиром, что походила на броню. Самые злющие собаки, завидев его, поджимали хвосты и отбегали, чтобы облаять уже с безопасного расстояния.
Матушка пошла на северный берег Цзяолунхэ собирать лекарственные травы и заодно заглянула к нему. Когда она открыла дверь, Гао как раз жарил мясо.
– Если за собачатиной, то еще не готово! – хмуро покосился он на нее.
– На этот раз я к тебе с мясом, – выпалила матушка. – Помнишь, в том году на театральном представлении249 лапал меня в темноте? – Жирный Гао покраснел. – Так вот, сегодня я сама к тебе пришла!
Забеременев, Шангуань Лу сбегала к алтарю матушки-чадоподательницы, что стоял в домишке семьи Тань, воскурила благовония, отбила поклоны, дала обет и принесла всю свою скудную наличность, оставшуюся еще с тех времен, когда она выходила замуж. Но на следующий год опять родилась девочка, Паньди.
От кого родилась шестая дочка, Няньди, – от Жирного Гао или от смазливого монаха из храма Тяньци, – сама матушка сумела определить по вытянутому лицу, длинному носу и кустистым бровям дочки лишь гораздо позже, когда той было уже лет семь-восемь.
Той весной свекровь одолела странная хворь: все тело от шеи покрылось серебристо-серыми чешуйками, которые невыносимо зудели. Чтобы она не зачесала себя до смерти, отцу с сыном приходилось ремнем связывать ей за спиной руки. Диковинная немочь так скрутила эту железную женщину, что она выла дни и ночи напролет. Угол стены во дворе и шершавая кора груши были в крови там, где она чесалась, пытаясь унять зуд: «Ох умру, как чешется, ох умру… – причитала она. – Ох прогневала Небеса, ох прогневала, ох спасите, ох помогите…»
От отца с сыном толку было как от козла молока. Вот уж действительно, хоть катком дави – дерьма не выдавишь, хоть молотом лупи – кровь не выступит. Так что искать врача пришлось, конечно, матушке. Она изъездила на муле весь Гаоми, пригласила к свекрови несколько докторов – и традиционной медицины, и европейской. Одни уезжали, выписав рецепт, другие просто поворачивались и уходили. Обращалась матушка и к колдуньям, и к знахарям, но все их эликсиры и чудодейственные отвары не помогали – Люй с каждым днем становилось все хуже. Однажды она позвала матушку:
– Вот что, живущая с Шоуси. Верно говорят: «Родителям с детьми нельзя без доброты, а свекровям с невестками никак без ненависти». Помру – тебе с домом управляться. Отец с сыном – два осла, они так и не повзрослели.
– Не надо таких грустных речей, матушка, – сказала урожденная Лу. – Я тут недавно слыхала, как почтенный Фань Сань рассказывал об одном ученом монахе из храма Тяньци, что в Мадяньчжэне. Говорят, очень сведущ во врачевании. Хочу вот съездить за ним.