Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 145)
Лекарь велел Шангуань Лу держать светильник, чтобы был виден рот урожденной Люй. Поковырявшись щипцами, он заявил:
– У вас, почтенная, «зубной огонь», а не червивые зубы.
Он поставил ей несколько серебряных игл в руку и щеку, достал из заплечного мешка какой-то порошок и вдул в рот. Прошло немного времени, и боль отступила.
Лекарь попросил пустить его на ночлег в восточную пристройку. На следующий день он предложил серебряный даян за то, чтобы снять эту пристройку и принимать в ней больных. Он уже избавил свекровь от зубной боли, да еще этот даян сверкал перед глазами, поэтому она с радостью согласилась. А лекарем он действительно оказался замечательным.
У деревенского пастуха Юй Сы на шее был фурункул. Много лет не проходил, из него часто тек кровавый гной, а зудел он просто невыносимо. Осмотрев Юй Сы, лекарь усмехнулся:
– Что тут лечить! Собери жидкого коровьего навоза да намажь.
Народ счел, что он шутит.
– А вот смеяться над больным человеком не годится, господин хороший, – обиделся Юй Сы.
– Коли веришь мне, иди собирай навоз, – сказал лекарь. – Не веришь – обращайся к людям знающим.
На следующий день Юй Сы принес лекарю в благодарность большую рыбину. Только он намазал фурункул навозом, зачесалось так – хоть ложись и помирай. Но через некоторое время повылезали какие-то черные червячки, и стало легче. Помазал десять раз подряд, и фурункул вообще затянулся.
– Это просто чудодей какой-то! – восторгался Юй Сы.
– Так твой фурункул – норка навозного жука, – объяснил лекарь. – Увидел навоз – неужто не вылезет?
С тех пор слава о нем пошла по всей округе, и он прожил у Шангуаней целых три месяца. Ежемесячно вносил плату за жилье и еду и со всеми ладил.
Как-то Шангуань Люй попросила его растолковать, когда рождаются мальчики, а когда – девочки.
Лекарь дал для Шангуань Лу такой рецепт: десяток яиц поджарить с кунжутным маслом и с медом и съесть.
– Такого снадобья и я не прочь отведать, – хмыкнул Шоуси.
Матушка очень расположилась к этому чудодею и однажды, прошмыгнув к нему в восточную пристройку, выложила всю правду о том, что муж никуда не годен.
– А эти зубные черви у меня заранее в коробочку были положены, – признался он.
Убедившись, что матушка забеременела, лекарь покинул дом Шангуаней. Перед уходом он не только передал урожденной Люй весь доход от врачевания за несколько месяцев, но и попросил стать его приемной матерью.
Во время ужина Шангуань Лу разбила чашку – дурной знак, и она поняла, что теперь хлебнет лиха.
После рождения четвертой дочери атмосфера в семье Шангуань стала совсем мрачной. Взгляд свекрови походил на только что вынутый из чана после закалки серп, готовый в любой момент снести голову.
Ни о каком традиционном месяце сидения с ребенком не было и речи. Шангуань Лу успела лишь обиходить младенца, сама еще в крови, а свекровь уже стучала клещами в окно.
– Особые заслуги у тебя, что ли? – злобно орала она. – Всю промежность свою вонючую разодрала да девок кучу нарожала, это что – заслуги? Да еще чтобы я перед тобой бегала с четырьмя подносами и восемью чашками? Этому тебя в доме Большой Лапы научили, доченька милая! Невестка называется! Будто свекровь со мной себя ведешь! Видать, в прошлой жизни убила я буйвола, нарушила законы Неба, а теперь расплачиваюсь! Надо было так сдуреть и ослепнуть! Надо же, чтоб сердце так свинячьим жиром заплыло, что нашла сыну такую женушку, вот ведь бес попутал! – И снова шарахнула клещами по окну. – Я с тобой разговариваю! Оглохла, что ли, или язык проглотила? Не слышишь, что я говорю?
– Слышу… – всхлипнула матушка.
– А коли слышишь, то чего мешкаешь? – не унималась свекровь. – Твои свекор с мужем на току зерно веют, дел невпроворот, хоть разорвись. А ты тут разлеглась, как принцесса, и с кана спуститься не желаешь! Вот родила бы кого с рукояткой, я бы тебе ноги в золотом корыте мыла!
Матушка надела другие штаны, покрыла голову грязным полотенцем и бросила взгляд на измазанное кровью тельце ребенка. Потом вытерла рукавом слезы и, еле волоча ноги, двинулась во двор. Яркий свет майского солнца резал глаза так, что хоть не открывай. Зачерпнула холодной воды из чана и, жадно булькая, напилась. «Сдохнуть впору, не жизнь, а одно мучение, хоть вешайся!» И тут она увидела, что во дворе свекровь щиплет Лайди за ноги кузнечными клещами. Перепутанные Чжаоди и Линди, вытаращив глаза, забились под стог сена. Малышки и пикнуть не смели, им явно хотелось зарыться в сено с головой. Щупленькая Лайди орала как резаная и каталась по земле.
– Поори мне! Я тебе покажу орать! – злобно приговаривала Шангуань Люй, сжимая клещи обеими руками. С отработанной за много лет точностью, она раз за разом впивалась ими в тело девочки.
Матушка рванулась во двор и повисла на руке Шангуань Люй.
– Господи, ребенок же, не смыслит ничего, пожалейте… – умоляла она. – Хотите ущипнуть кого – щипайте меня… – И она бессильно опустилась перед свекровью на колени.
Та со злостью отшвырнула клещи, на миг замерла, а потом расплакалась, молотя себя кулаком в грудь:
– Силы небесные, ну сведет она меня в могилу, честное слово…
Когда матушка добрела до тока, Шоуси вытянул ее по ноге ручкой деревянных вил:
– Где тебя носит, ослина ленивая? Хочешь, чтобы я вусмерть уработался?
У матушки и без того ноги подгибались, но она стойко выдержала удар, хотя невольно осела на землю. И тут же услышала полный злобы хриплый крик мужа, спекшегося на жаре, как жареный куренок:
– Не прикидывайся умирающей, поднимайся давай и зерно провеивать, быстро!
Он швырнул ей вилы из шелковицы, а сам вразвалочку направился в тень под софору. Свекор тоже отбросил вилы.
– Ты, мать твою, не работаешь, и я не буду! – заорал он на сына. – Одному мне, что ли, все это перелопачивать? – И тоже побрел в тень.
Они так препирались, что скорее походили на братьев, чем на отца с сыном.
– Всё, больше не работаю! – заявил сын. – Такая уймища зерна, а жрешь каждый раз хлеб из грубой муки.
– Гляньте на него, грубый хлеб он жрет! А я что, на мягкий не наработал?
Матушка слушала их перебранку, и в душе поднималась волна бесконечной грусти. Урожай пшеницы семья Шангуань нынче собрала немаленький, и колосья толстым слоем устилали ток окружностью в два му. В ноздрях стоял дух прокаленного солнцем зерна. Богатый урожай всегда в радость для крестьянки, даже если тело ее обливается водами, что горше желтого лотоса.
Опираясь на руки, матушка неуклюже поднялась. Но когда нагибалась за вилами, чуть не потеряла сознание. Голубое небо и желтая земля крутились перед глазами двумя огромными колесами, вовлекая ее в свое вращение, и она еле устояла. Низ живота раздирала боль, только что освободившаяся от бремени матка болезненно сокращалась, и бедра мокли от вытекающей из родовых путей жидкости с неприятным запахом.
Солнце палило немилосердно, выжигая землю белым огнем, остатки влаги в колосьях быстро испарялись. Превозмогая боль во всем теле, матушка цепляла их кончиками вил и переворачивала, чтобы сохли еще быстрее. «На мотыге – вода, на вилах – огонь», – говаривала свекровь. При всех ее многочисленных недостатках репутация у нее в деревне была хорошая. Работала честно, смелая, толковая и щедрая. У себя в семье, бывало, и скаредничала, но с соседями прижимистой не была. Кузнец она добрый, да и в крестьянских делах – в поле, на току – везде успевала. Матушка чувствовала себя перед ней как кролик перед львом – и боялась, и ненавидела, и уважала. «Сделай же мне снисхождение, свекровушка!» Колосья шуршали, тяжело соскальзывая меж зубьями вил, как отлитые из золота рыбки, с шелестом опадали зерна. С одного из колосьев, раскрыв розоватые подкрылки, на руку матушке слетел изумрудный кузнечик с острой головкой и длинными усиками. Посмотрев на фасеточные глаза этого изящного насекомого, словно вырезанные из нефрита, она заметила, что половина брюшка у него отсечена серпом. А ведь живой и летает! Такая жизненная сила впечатляла. Матушка потрясла рукой, чтобы согнать кузнечика, но он не улетал. Кожа ее чувствовала легкое прикосновение лапок, и от этого едва уловимого ощущения матушка невольно вздохнула. Вспомнилось, как она зачала вторую дочку, Чжаоди, в шалаше на тетушкиной бахче, где дул прохладный ветерок с берегов Мошуйхэ, а среди серебристо-серых листьев лежали огромные арбузы. Лайди она тогда еще кормила грудью. Вокруг шалаша со стрекотанием летали такие же кузнечики с розоватыми подкрылками. Дядя Юй Большая Лапа опустился перед ней на колени, горестно колотя себя по голове:
– Я пошел на поводу у твоей тетки, с тех пор вот сердце не на месте! Я уже не человек, Сюаньэр, взяла бы ты этот нож да вонзила в меня! – И со слезами на глазах указал на сверкающее лезвие арбузного ножа.
В душе матушки поднялась целая буря чувств. Она нерешительно протянула руку и погладила его по бритой голове:
– Ты не виноват, дядюшка, это они меня… толкнули на этот шаг… – Голос ее вдруг зазвенел, и она повернулась к видневшимся из шалаша арбузам, словно они могли ее слышать: – Так вот слушайте! И можете смеяться! Такая штука жизнь, дядюшка. Я хотела быть честной и преданной женой, а меня били, ругали и отсылали в дом, откуда пришла. Да, я стану тайно искать мужчин на племя, но достоинства во мне не убудет. Хотя рано или поздно перевернется моя лодчонка, дядюшка, если не в канале Чжанов, то в речушке Ли. – Она презрительно усмехнулась. – Но разве не говорят: «Не давай навозу растекаться на чужое поле»?! – Дядя растерянно вскочил, а она рывком стянула штаны, будто чтобы справить нужду…