Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 149)

– Доченька, мы, матери, придумали, как вас спасти!

В тот вечер матушка промыла весь горох из корыта и под покровом ночи, чтобы никто не увидел дыма, сварила целый горшок горохового супа. Разнесшийся запах разбудил Попугая Ханя.

– Бабуля, чем это так пахнет? – тер он кулачками глаза. И, уже уплетая суп, приговаривал: – Что это за вкуснятина, бабушка?

Ты, сестренка, тогда уже была взрослая, двадцать с лишним лет. Тебе было противно есть этот горох, но ты не выдержала искушения, ведь в твоем желудке так давно не было ничего подобного. Когда ты ела его в первый раз, тебе было невыносимо тяжело, но потом ты уже ни о чем не задумывалась.

С тех пор ты и ждала, когда матушка, вернувшись, будет извлекать из себя зерно, и боялась этого. Желудок матушки превратился в дорожный мешок. Вызывать рвоту было уже не нужно. Стоило лишь встать на колени перед корытом, нагнуть голову, и все зерно выходило наружу. Попугай Хань поправился, у тебя, сестренка, под кожей тоже появился жирок, а вот матушка исхудала до крайности, ее желудок уже ничего не удерживал.

В один прекрасный день заявился Ма Бан. От него исходил какой-то кислый запах, и ты, сестренка, по одному этому поняла, что человек он недобрый. Он стал приставать к тебе с вопросами: «Что это ты ешь, такая гладкая?» Ты замкнула рот, надежно храня матушкин секрет. Ма Бан походил по двору, вынюхивая, и в конце концов ушел не солоно хлебавши.

Ты рассказала обо всем матушке, добавив:

– Мама, не надо, не надо больше!

– Да, мама рискует, восьмая барышня, – ответила матушка, – но мать не может смотреть, как ее дети умирают с голоду!

А потом матушка перестала приносить зерно. Как оказалось, Ма Бан надел-таки всем крутившим жернова намордники-лунцзуй. Эта штуковина, сплетенная из ивовых прутьев, закрывала нос и рот и завязывалась сзади на четыре тесемки. Ма Бан надевал лунцзуй всем женщинам собственноручно и узлом завязывал особенным, так что никто другой не мог его ни завязать, ни развязать. Ну а в наморднике зерно заглотить было уже невозможно.

Какое же удивительное зрелище являла собой мельница семьи Сыма той голодной весной! Толпа исхудавших до крайности женщин, нечесаных и грязных, в намордниках, с веревкой через плечо, согнувшись в три погибели и еле переставляя ноги, толкает и тянет гигантские каменные жернова. Пот катится в три ручья, прерывистое дыхание – и при этом манящий, колдовской запах зерна! Грохот жерновов то затихает, то оглушает, подобно раскатам грома. По проходу ковыляет Ма Бан. В руке у него иногда лоза, иногда хлыст. Волоча искалеченную ногу, он переваливается из стороны в сторону и вроде бы в шутку поддает женщинам пониже спины: мол, работайте как следует, не прохлаждайтесь.

– Ма Бан, а Ма Бан! – окликает его вдова Цуй. – Даже ослам, когда они жернова крутят, и сена дают, и бобов соевых, а ведь мы – люди!

– Какие вы люди! – отвечает тот. – Мужики не мужики, да и на баб не похожи.

– Голодные люди! – кричит вдова Цуй.

– Заморили вас, что ли? – Ма Бан вовсе не смущен. – Ну, раз уж сказала, свою ошибку признаю. Сегодня вечером, после работы, каждая получит премию – один цзинь соевых бобов. Вернетесь домой – сварите и поедите. А вот тебе, Шангуань, с твоими хитроумными проделками, может, не надо? – И глазки хитро поблескивают: мол, если не хочешь, чтобы о чем-то узнали, лучше этого не делать. – Ты-то таскать зерно навострилась, но ведь у тебя Лу Лижэнь в зятьях, а он нынче мой начальник. Так что спущу тебе твои проделки.

Справедливости ради, сестренка, следует признать, что этот Ма Бан неплохой человек был. Все злое у него на виду, а добро глубоко в душе запрятано. Говорят, когда я в исправительной колонии сидел, он не раз помог матушке. Она с корзиной за спиной ходила по улицам, собирая утиль, и однажды попала в грозу. Пошел страшный град величиной с куриное яйцо, и от удара такой градины матушка потеряла сознание. Рядом случайно оказался Ма Бан, он взвалил ее на спину и отнес в хижину возле пагоды. Он тогда работал охранником и делал обход на улице. Однажды как-то ходил, ходил да и свалился в канаву. И захлебнулся. Когда его нашли, лицо было начисто обклевано птицами – куда только грозный вид делся.

То и дело останавливаясь, сестренка идет на север по нашему проулку. Проулка этого уже давно нет. Сколько событий пережило твое сердечко! Сомкнутыми очами ты видела все, что творится вокруг. Недаром говорят: «Сердце незрячего что чистое зеркало». За двадцать лет из-за своей стыдливости и мучившего тебя чувства вины ты едва ли вымолвила полсловечка. Недоедала, считая себя обузой для семьи, ни одной обновки не сносила – ведь все думали, что тебе старое иль новое – едино. На самом-то деле у слепых тоже развито чувство прекрасного, и сердцем ты видела то, что нам, обычным людям, не дано.

Ты идешь по проулку, где разыгралось бессчетное число событий – и с трагическим, и со счастливым исходом. Здесь в ноздри врывается запах истории и волнами накатываются ее отзвуки. Холодно поблескивают копыта лошадей японской кавалерии, ослов отряда Ша Юэляна, мулов войска Сыма Ку. Множество запахов, множество звуков на ветвях деревьев. Старый дом немых Сунь. В нем никто не жил, с годами он обветшал и давно уже развалился. Сохранилась лишь часть земляной стены, примыкающей к дамбе. Там, на заброшенном огороде, ты по запаху нашла горький полевой цветок. Желтый, дурманящий. Сунула его в рот, пожевала и проглотила.

Была в сестренке какая-то тайна, что-то роднило ее со слепой женщиной в белом – она приплыла сюда много лет назад по разлившейся реке в большом чане. От этой женщины ведут свое начало Сыма Тин и Сыма Ку, это необычное новое поколение. И как появилась она странно, приплыв в чане, так странно и исчезла, будто унесенная ветром. Никто ее больше не видел – ни живой, ни мертвой. Вся жизнь ее была недоступна пониманию, а теперь уж и подавно никто не разгадает эту загадку.

Восьмая сестренка поднимается на дамбу и останавливается, возле ног ее бурлят весенние воды. Порывистый холодный ветер дует прямо в лицо, потрепанная одежонка вздувается пузырем. Над водой носятся ласточки и роятся пчелы. Кожа чувствует прикосновение мохнатых пчелиных брюшек и холодок ласточкиных крыльев. Сестренка внимательно прислушивается к плеску воды, боясь нарушить ее весеннее очарование. Тихонько приседает на корточки и погружает тоненькие пальчики в прохладные струи, ощущая всю нежность и суровость реки, ее сострадательность и отрешенность. На мелководье у берега пускают пузыри мелкие рыбешки, на отмели бочком пробирается рак. Она представляет себе плывущую по реке большую лодку: старый парус весь в заплатах, скрипящее весло упирается в речное дно, поднимая многолетний ил. На лодке человек в оранжевых клеенчатых штанах напевает грустный народный мотив. Лодка медленно исчезает вдали. Сестренка неспешно извлекает ладони из воды; жемчужинки капель стекают по пальцам с удивительно отчетливым плеском. Сестренка умывает лицо, а потом негромко запевает: «Нет у тебя сердца, матушка моя, за торговца маслом выдала меня…» Все старшие сестры знали эту невеселую песенку, с ее старой, как мир, историей, в которой торговец маслом, всецело занимавший сердце несравненной красавицы, был любвеобилен и переменчив. Видать, этот торговец маслом вовсе и не торговец. В деревне есть одна уродливая птица с общипанным хвостом, которую так кличут, а старшие сестры «торговцем маслом», скорее всего, елду называют. Припевая, восьмая сестренка скидывает тонкую рубашонку и вешает ее на ветки ивы. Как она прекрасна! Этой красотой, перед которой, как говорится, не устоят города и царства, она, конечно, обязана своему происхождению. Если бы кто в тот день подсматривал за сестренкой, то наверняка жить бы не смог без нее. Но, увидев такую красоту, и умереть не горько. Смерть из-за красавицы весомее горы Тайшань254. Красота восьмой сестренки была нерукотворной, естественной. Она ничего не понимала в нарядах, а тем более в кокетстве – незапятнанный снег на самой высокой вершине Южного полюса. Белоснежная кожа, гладкая, как нефрит, и чистая, как лед. Напевая какую-то мелодию, она заходит все глубже. Постепенно вода скрыла ноги, скрыла пупок, скрыла груди. В них весело и трогательно тыкаются рыбки, а они сияют даже в темной воде. Вот уже скрылись и плечи, на воде колышутся волосы. А ты все идешь и идешь вперед… Под водой тебе открываются диковинные картины: кружат в танце стайки рыб в красном одеянии – они приветствуют тебя; лениво волнуются заросли речной травы. На дне накрыт длинный праздничный стол: великолепное вино, изысканные деликатесы и яства. Ароматы устремляются прямо в океан, вливаясь в его разнообразные запахи…

Теперь я понимаю, что Наташа, по которой я так страдал в юности, была отражением восьмой сестренки.

По краю дамбы, вся в слезах, бродит матушка, в руках у нее оставленная сестрой одежда.

Смерть в том году давно уже стала чем-то обыденным. Несколько человек походя бросили ей в утешение пару слов, и матушка, сообразно обстоятельствам, как говорится, стала выбирать, как вести осла по склону, и перестала плакать. Прижав к груди одежду сестры, она сидела на берегу, не сводя глаз с мрачных, холодных вод, и без конца причитала: