Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 143)
– Скотину покормила?
– Покормила, матушка.
– Курятник закрыла?
– Закрыла, матушка.
Свекровь с хлюпаньем сделала большой глоток супа.
– Все люди пельмени со свининкой трескают, а мы пирожки с костями, как собаки… – недовольно пробурчал Шоуси, выплюнув кусочек кости.
Люй зло стукнула палочками по столу:
– Да тебе ли быть недовольным!
– Но у нас ведь столько зерна в закромах, столько денег в комоде, – не унимался тот. – Для чего их хранить?
– Сын верно говорит, – вступился Фулу. – Должна быть и нам награда за труды.
– Так чье это все – и зерно, и деньги? – кипятилась Люй. – Вот протяну ноги, отправлюсь на западные небеса, неужто все добро с собой в гроб заберу? Разве это все не ваше?
Сюаньэр стояла, потупившись и не смея вздохнуть.
Люй с грохотом поднялась из-за стола и зашла в дом.
– Вот что я вам скажу! – послышался оттуда ее крик. – Завтра у нас будет жареная лапша с мясом, яичница, курицу зарежем, блинов напечем, пельменей налепим! Проживем не проживем – какая разница? Должно быть, кто-то из предков семьи Шангуань грех какой совершил, что мы взяли в дом не разбери кого – не бабу, не мужика: не рожает, только хлеб даром ест. Приходит нашему роду конец. Для кого тут экономить? Давай, мети всё подчистую, вываливай!
Сюаньэр закрыла лицо руками и разрыдалась.
Люй разоралась еще пуще:
– Она еще реветь смеет, так и так твою бабушку! Три года впустую кормим, не мальчика, так хоть бы девку родила. Как бы не так, даже не серанула громко ни разу. Зачем нам такую дармоедку держать? Возвращайся-ка ты завтра к своей тетке. Не позволю, чтобы из-за тебя род Шангуань на нет сошел!
Всю ночь до рассвета Сюаньэр проплакала. Когда Шоуси стал пристраиваться к ней, она безропотно стерпела.
– У меня везде всё в порядке, – проговорила она сквозь слезы. – Может, это с тобой что?
– Не снести курочке яйца, так сразу на петуха кивает! – зло буркнул Шоуси, забираясь на нее.
Завершилась жатва, близился сезон дождей, и, по обычаю, невестки возвращались в дом родителей, чтобы провести там самое жаркое время года. Из тех, кто был замужем три года, большинство одного ребенка уже вели за руку, другого, грудного, несли, гордо выпятив барабанчики грудей и перекинув через плечо сумку с заготовками для тапочек. Бедняга Лу Сюаньэр брела к тетушкиному дому с опухшими от слез глазами, храня на теле поднесенные мужем синяки, в ушах – непристойные ругательства свекрови и сжимая в руках маленькую котомку. Тетушка – человек близкий, но родной матери не заменит. В доме тетушки горе приходилось держать при себе и всячески делать вид, что все хорошо.
Тетушка с ее проницательностью все поняла с первого взгляда:
– Нет еще?
Из глаз задетой за живое Сюаньэр, как жемчуг с разорванной нити, хлынули слезы.
– Странно, – пробормотала тетушка. – За три года с лишком что-то уж должно было получиться.
За столом Юй Большая Лапа, углядев синяк на руке Сюаньэр, так и взвился:
– У нас нонче республика, а некоторые тут позволяют себе так обращаться с невестками! Ух и разозлили они меня, так бы и спалил черепашье гнездо этих Шангуаней!
– Даже едой не заткнуть твой поганый рот! – цыкнула на него тетушка.
Еды у тетушки было полно, но голодная Сюаньэр ела очень скромно. Дядюшка подцепил икры и бухнул ей в чашку.
– Дитя мое, огульно обвинять семью свекрови тоже нельзя, – рассуждала тетушка. – Зачем берут сыну жену? В первую очередь, чтобы род продолжить!
– Ты вот тоже не продолжила мой род, – сказал дядюшка. – А ведь я был очень добр к тебе, верно?
– Не встревал бы ты, а? Вот что, приготовь-ка осла и отвези Сюаньэр в уезд, надо показать ее доктору по женским делам.
Верхом на осле Сюаньэр ехала среди полей и лугов дунбэйского Гаоми с его густой сетью рек и речушек. Над головой плыли стада белых облаков, небо в разрывах между ними казалось особенно голубым. Бирюзовые посевы и луговая трава тянулись вверх, используя любую возможность пробиться к солнцу, и узкая дорожка терялась в зарослях. Ослик трусит, покачиваясь, то и дело тянется мордой в придорожную траву, чтобы сорвать алый цветок. «Аленький цветочек, лазорево вино, шла себе невестка с зятем заодно. Закатилось солнце, опустилась тьма, ночь в цветочном ложе провела она. Обнимались-миловались, а на Новый год принесла цветочных щеников приплод». Слова песенки, которую она слышала когда-то в детстве, то наплывали откуда-то издалека, то уплывали, и душу Сюаньэр переполняла безграничная печаль. Придорожный пруд соединялся с канавой. В желтоватой воде снуют стайки рыбок. Зимородок, неподвижно сидящий, нахохлившись, на толстом стебле, вдруг камнем падает в воду, а выныривает уже с поблескивающей рыбешкой в клюве. Под палящим солнцем от земли поднимается пар, все вокруг полнится звуками бьющей ключом жизни. В воздухе застыли сцепившиеся хвостами стрекозы. Две ласточки носятся друг за другом, чтобы спариться. По дороге прыгают маленькие лягушата, у которых только что отвалились хвосты; на стеблях травы видны вылупившиеся из яиц крошечные саранчата. В траве за матерью-крольчихой едва поспевают новорожденные крольчата. Плывут за мамой дикие утята, рассекают розовыми лапками водную гладь, оставляя за собой мелкую рябь… «И у кроликов, и у саранчи есть потомство, почему же у меня не выходит?» Перед глазами, словно наяву, возник мешочек для вынашивания детей, который, по рассказам, висит у нее в низу живота, как у всех женщин, а в нем пусто, ничего нет. «Силы небесные, матушка-чадоподательница, прошу, пошли мне ребеночка…» Ей представилось белое лицо и миндалевидные, как у феникса, глаза матушки-чадоподательницы. В небесах над лугами восседает она на покрытом зеленой чешуей цилине, под челюстями у него усы, на шее – золотой колокольчик. Алое облачко венчает ее голову, а у ног послушно стелются белые облака. «Матушка, милая, даруй мне пухленького мальчика, что у тебя на руках, бью челом без числа». Исполненная благоговения, она расчувствовалась до слез, в ушах звенит золотой колокольчик спускающегося к ней цилиня. Матушка послала ей пред очи этого пухленького мальчика. Она чувствует аромат, исходящий от матушки и от тельца мальчика…
Дядюшке почти сорок, но, несмотря на возраст, он остался большим озорником. Бросив поводья, он предоставил ослику с Сюаньэр идти самому, а сам бегал по раскинувшимся у дороги лугам. Нарвав цветов, сделал венок, водрузил ей на голову – мол, от солнца – и гонялся за птичками, пока совсем не запыхался. Забравшись подальше в луга, нашел дикую дыню с кулачок и принес Сюаньэр. Ешь, говорит, сладкая. Откусила кусочек – рот свело от горечи. Дядюшка закатал штанины, забрался в воду, выловил двух смахивающих на арбузные семечки жуков и, зажав их в ладони, потряс с криком:
– Превращайтесь! – А потом поднес под нос Сюаньэр: – Чем пахнет?
Сюаньэр лишь отрицательно мотнула головой.
– Арбузными семечками, – заявил он. – Это арбузные жуки, семечки в них превращаются.
«Просто большой ребенок этот дядюшка, – подумала Сюаньэр. – Баловник он, забавник».
Осмотр у врача выявил, что Лу Сюаньэр абсолютно здорова.
– Ну они мне заплатят, эти Шангуани! – негодовала тетушка. – Ясное дело, сыночек у них выхолощенный, как мул, а они над нашей Сюаньэр измываются!
Но дойдя почти до ворот Шангуаней, повернула назад.
Десять дней спустя вечером, когда дождь лил как из ведра, тетушка наготовила еды, даже вино в дядюшкином чайнике подогрела и поставила на стол, и они с племянницей уселись друг против друга. Тетушка достала две зеленые чашечки, одну поставила перед Сюаньэр, другую перед собой. На столе горела свеча, на стене за спиной тетушки подрагивала ее тень. Когда она наливала вино, Сюаньэр заметила, что руки у нее дрожат.
– По какому случаю вино, тетушка? – обеспокоившись, поинтересовалась Сюаньэр. Было предчувствие, что должно произойти нечто важное.
– А-а, так, без повода, – отмахнулась тетушка. – День дождливый, на душе муторно, вот и посидим вдвоем, поболтаем. Ну давай, дитя мое, – подняла она чашечку.
Сюаньэр тоже подняла свою, робко глядя на тетушку. Та чокнулась с ней и осушила чашечку одним глотком. Сюаньэр тоже выпила.
– Как собираешься поступить, деточка? – спросила тетушка.
Сюаньэр горестно покачала головой.
Тетушка вновь наполнила чашечки.
– Видать, надо покориться судьбе, дитя мое. Сынок Шангуаней ни на что не годен, и одним этим они нам не ровня. Запомни: это они в долгу перед нами, а не наоборот. В этом мире, дитя мое, много славных дел в потемках делается. Понимаешь, о чем я?
Сюаньэр в замешательстве помотала головой. От вина перед глазами все плыло.
Этой ночью к ней на кан забрался Юй Большая Лапа.
Она проснулась на рассвете. Страшно болела голова, просто раскалывалась. Рядом кто-то громко храпел. С трудом разлепив глаза, она увидела подле себя совершенно голого дядюшку. Его медвежья лапища лежала у нее на груди. Взвизгнув, она натянула на себя одеяло и разрыдалась. Дядюшка проснулся и, схватив в охапку одежду, скатился с кана. Запинаясь, как нашкодивший ребенок, он буркнул:
– Это тетушка твоя… мне велела…
Следующей весной, сразу после праздника Цинмин, невестка семьи Шангуань родила тощенькую черноглазую девочку. Шангуань Люй встала на колени перед керамическим образом бодхисатвы и отбила три поклона.