Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 127)
В голове у Цзиньтуна спутались в один клубок сплетни последних дней и дела давно минувшего времени. Увидев безносых скотокрадов, он хотел потихоньку улизнуть. Не думал, что его снова потянет на все эти размышления. Но тут один из безносых махнул у него перед носом тесаком и прогундосил:
– Ты чего здесь выглядываешь?
– Слепенький я, господин хороший, – запричитал Цзиньтун. – Ничего не вижу, ничего…
– Вали отсюда, голь перекатная, – сплюнул скотокрад.
Цзиньтун поспешно устремился прочь. В темные переулки теперь страшно и сунуться. «Силы небесные, наткнешься опять на свору свирепых псов, и избавления в виде теленка, скорее всего, больше не будет. Давай-ка дуй по освещенным местам. Там, где много народу, можно какого ни на есть тряпья найти, чтоб прикрыться. Если уж действительно будет некуда деться, вернусь к матушке. Будем вместе утиль собирать. А с Лао Цзинь и Гэн Ляньлянь, можно считать, пожил в достатке, так что и в сорок с небольшим помереть не обидно».
На главной площади города – море света. В центре – кинотеатр, по обеим сторонам – музей и библиотека. Высокие ступеньки, в ночное небо тянутся голубые стеклянные стены, кругом большие фонари. Силы небесные, ведь никто здесь шить не шьет, зачем столько фонарей горит! Это сколько электричества расходуется! При входе в кинотеатр – огромный плакат. Толстая женская ляжка оттенена полупрозрачным ципао. Дуло пистолета толще руки, из него вырывается пламя. Сочатся и сверкают капли крови. Женская плоть, вываленные груди больше баскетбольного мяча, ресницы крепче и толще, чем щетина обувной щетки. По этой площади он нередко проезжал в машине Гэн Ляньлянь, но как-то не замечал, что она такая большая. Теперь, этой промозглой весенней ночью, тащась в одиночестве по ее восьмиугольным бетонным плиткам, до смерти напуганный принц Шангуань в полной мере ощутил ее широту и безбрежность. Ноги болели невыносимо. На ступнях уже с десяток кровавых пузырей размером с виноградину. Некоторые лопнули, и из них сочилась прозрачная жидкость. Они-то и болели больше всего. Увидев несколько кучек, наложенных животными, он в ужасе отпрянул, решив, что это оставили собаки. Вот до чего дошел: стоит увидеть собаку, и сердце в пятки уходит. На плитках кто-то нарисовал цветными мелками женское лицо, которое показалось знакомым. Но чем дольше он смотрел, тем более чужими казались его черты. Налетевший порыв ветра принес несколько белых пластиковых мешков – они катились по площади, переворачиваясь. Несмотря на боль в ногах, он устремился за ними и схватил один, потом погнался за другим. Так и перебежал всю площадь, оставляя кровавые следы. Пакет повис на падубе у дороги. Цзиньтун уселся прямо на мостовую, хотя холод резал как ножом. Обернул пакетом ногу и вдруг заметил, что этих пакетов на ветках превеликое множество. Страшно довольный, стал снимать их один за другим и оборачивать ноги, пока они не стали похожи на медвежьи лапы. Потом встал и прошелся. Ступать было мягко и удобно, боль утихла, даже сердце радостно забилось. Шорох от пакетов разносился далеко вокруг.
Со стороны Цзяолунхэ слышался грохот – забивали сваи. Место это переименовали в район Гуйхуа, и сейчас его жители должны были спать глубоким сном. Лишь на юго-востоке, в окнах только что выстроенной, самой роскошной в городе высотки «Гуйхуа-плаза», кое-где горел свет. В окнах остальных «небожителей» света не было. Подумав, он решил вернуться к пагоде, к матушке. Теперь они всегда будут вместе. Безнадега так безнадега. У матушки страусиных яиц не поешь и в сауне не помоешься. Но и до такого, чтобы бегать по городу чуть ли не голышом, не докатишься.
На улице – множество магазинов. Момент был абсолютно не подходящий, но он все же обратил внимание на одну ярко освещенную витрину. Там стояло шесть манекенов – трое мужчин и три женщины. Одежда на них сияла, как утренняя заря, женщины – словно выточены из слоновой кости. Среди всех этих золотистых и черных волос, гладких и умных лбов, красивых носов, загнутых ресниц, чарующих глаз, теплых, ароматных алых губ его внимание, конечно, больше всего привлекли высокие груди. Чем дольше он всматривался, тем больше ему казалось, что они живые, что сквозь стекло, согревая душу, проникает сладкий запах женского молока. Он очнулся, только когда ткнулся лбом в холодное стекло. В страхе, что одержимости своей не одолеет, он, пока голова еще соображала, заставил себя отойти от витрины. Но ушел недалеко и, сам не зная как, вскоре снова оказался перед ней. Воздев руки, он с мольбой воззвал к звездам во мраке небес: «Господи, позволь дотронуться до них, ну пожалуйста, ни о чем больше в жизни просить не буду». И тут же яростно рванулся вперед. Стекло беззвучно рассыпалось, но стоило ему дотронуться до манекенов, как они разлетелись в стороны. Рука его все же добралась до одной из грудей. «Силы небесные! Да она без сосков!» – с ужасом понял он.
Глаза и рот заливало что-то теплое, мерзко солоноватое, и он стал проваливаться в бездонную пропасть.
В конце восьмидесятых управление по охране памятников культуры при городском комитете по культуре вознамерилось устроить на возвышенности, где стояла старая пагода, большой парк развлечений. Вместе с начальником управления к пагоде подъехал красный бульдозер, несколько предоставленных службой безопасности полицейских с дубинками, а также нотариус из городского нотариального бюро, репортер с телевидения и корреспондент городской газеты. Внушительной шеренгой они выстроились перед хижиной. Начальник зачитал семье Шангуань – матери и сыну – постановление городского суда:
– «Всесторонним расследованием установлено, что хижина перед пагодой является общественным достоянием Гаоми и не принадлежит на правах личной собственности ни Шангуань Лу, ни ее сыну Шангуань Цзиньтуну. Дом, изначально принадлежавший семье Шангуань Лу, оценен и продан, и сумма его стоимости получена ее родственником Попугаем Ханем. Жилье перед пагодой принадлежит государству, Шангуань Лу с сыном занимают его незаконно и обязаны освободить в течение шести часов после получения настоящего постановления. Задержка считается неисполнением официального предписания и влечет за собой наказание, назначаемое за насильственное удержание государственной собственности». Шангуань Лу, все понятно? – переведя дух, осведомился он.
Шангуань Лу восседала на кане неприступной скалой:
– Пускайте свой трактор, пусть давит.
– Поговори хоть ты с матерью, – обратился начальник к Цзиньтуну. – Совсем из ума выжила. Герой тот, кто действует в духе времени, а сопротивление властям ни к чему хорошему не приводит.
Цзиньтун, которого три года лечили в психиатрической больнице, после того как он разбил лбом стекло и сломал манекен, лишь мотал головой. На лбу шрам, взгляд бессмысленный – ну полный идиот! Когда начальник достал мобильный телефон, Цзиньтун обхватил голову руками и бухнулся на колени:
– Не надо меня электрошокером, не надо… Я душевнобольной…
Начальник растерянно глянул на нотариуса:
– Старуха в маразме, сын душевнобольной – как быть?
– У нас свидетельство – магнитофонная запись, – ответил тот. – Будем исполнять принудительно!
Начальник махнул рукой. Полицейские протиснулись в хижину и выволокли Шангуань Лу с Цзиньтуном на улицу. Шангуань Лу вырывалась, мотая седой гривой, как лев, а Цзиньтун без конца канючил:
– Не надо электрошокером, не надо… Я душевнобольной…
Вырвавшись, Шангуань Лу поползла к хижине, но ее связали по рукам и ногам. От негодования на губах у нее выступила пена, и она потеряла сознание.
Полицейские вышвырнули из хижины их убогий скарб. Подняв большущий отвал с огромными стальными зубьями, красный бульдозер натужно изрыгнул из трубы клубы дыма и с грохотом двинулся в сторону хижины. Цзиньтуну представилось, что это красное чудовище намерено раздавить его. Вытаращив глаза, он в ужасе прижался к влажному фундаменту старой пагоды, ожидая смерти.
И в этот критический момент появился Сыма Лян, от которого столько лет не было ни слуху ни духу, – ну просто с неба свалился!
На самом-то деле минут за десять до этого я уже заметил, что над городом кружит светло-зеленый вертолет. Он скользил в небе гигантской стрекозой, спускаясь все ниже, и несколько раз чуть не задел брюхом округлый верх старой пагоды. Задрав хвост и поднимая вихрь быстро вращающимся винтом, он рокотал так, что в глазах темнело. Из сверкающего окна кабины высунулась, вглядываясь вниз, чья-то большая голова и тут же исчезла, я даже и разглядеть не успел, кто это. Красный бульдозер взревел и, клацая гусеницами, как чудовище из эпохи динозавров, стал надвигаться на хижину. Возле пагоды мелькнул призрак старого даоса Мэнь Шэнъу в черном одеянии и тут же исчез.
– Не надо меня электрошокером, я душевнобольной, – не выдержал я. – Ну пожалуйста…
Вертолет вернулся, кренясь набок и изрыгая клубы желтого дыма. Теперь из кабины явно высунулась женщина. Грохот двигателя почти заглушал ее крик:
– Остановитесь!.. Не разрешаю сносить!.. Историческое здание… Цинь Уцзинь…
Цинь Уцзинь приходился внуком господину Цинь Эру, который учил когда-то Сыма Ку и меня тоже. Став начальником управления по охране памятников культуры, он занимался больше не сохранением, а, так сказать, «освоением». Вот и теперь он держал в руках принадлежащую нашей семье старинную чашу синего фарфора. Как горели его глаза, когда он ее рассматривал! Толстые щеки затряслись: видно, крик с вертолета застал его врасплох. Он задрал голову, а вертолет снизился снова, и Цинь Уцзиня накрыло облаком выхлопов и пыли.