Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 126)

Полуголый, босой он отправился на их поиски. Тут уже было не до соблюдения тишины, он разражался то громкими ругательствами, то жалобными причитаниями. Ногам, изнеженным водными процедурами в сауне, было больно ступать по обломкам кирпичей и битой черепице; леденящий ночной туман пронизывал выхоленную тайскими массажистками кожу. Пришло осознание того, что живущие всю жизнь в аду не очень-то обращают внимание на адские муки. Им могут в полной мере ужаснуться лишь те, кто побывал в раю. Казалось, он очутился в самых глубинах ада – страшнее некуда. Стоило подумать об обжигающем тепле в сауне, как холод пронизывал до костей. Вспомнились дни страсти и наслаждения с Одногрудой Цзинь. Сейчас он тоже голый, но тогда это было счастье, а теперь что? Долговязый, метр восемьдесят, шатался он по улицам в глубокой ночи – настоящий живой труп.

Городская мэрия издала указ, запрещающий держать собак, и хозяева выбрасывали их на улицу десятками. Свирепые, как фашисты, немецкие овчарки, внушительные, как львы, тибетские мастифы, шарпеи с отвислой, как свиная печенка, кожей и взъерошенные шавки – они сбивались в разномастные своры. Обитали на свалках, то наедаясь до отвала, то бегая с подведенными от голода животами, еле волоча хвосты. Больше всего они ненавидели подразделение городского управления охраны окружающей среды по борьбе с собаками. Цзиньтун слышал, что несколько свирепых псов утащили из детского сада и сожрали маленького сынишку командира этого подразделения Чжан Хуачана, безошибочно выбрав его среди множества других детей. Сын Чжана в это время сидел на карусели. И тут вдруг с подвесного моста, как ястреб, вылетела черная овчарка. Одним прыжком она очутилась возле бедного ребенка и вцепилась ему сзади в шею. На помощь ей откуда-то примчались еще несколько разномастных псов, и они, не торопясь, чуть ли не горделиво, утащили наследника командира отряда на глазах у окаменевших от страха воспитательниц. Известный ведущий программ городского радио, выступавший под псевдонимом Единорог, посвятил этому буквально парализовавшему город происшествию целую серию репортажей, сделав поразительное заключение, что под видом собачьей своры орудует банда преступников. Тогда Цзиньтун одевался и ел как король и пропустил все это мимо ушей. А теперь хочешь не хочешь – задумаешься. Как раз в это время проводился месячник «Люби свой город, соблюдай чистоту». Далань немного почистили от мусора, и своры собак рыскали голодными. На вооружении борцов с собаками недавно появились импортные скорострельные винтовки с лазерным прицелом, и днем псы прятались по сточным канавам, боясь высунуть нос. Лишь после полуночи они вылезали в поисках пищи и уже разодрали и изгрызли кожаный диван в мебельном магазине «Ева». Для полуголого, сверкающего белой плотью Цзиньтуна разгуливать по городу было крайне опасно. Глядя на ощетинившегося черного мастифа с круглыми от ярости глазами, он вспомнил, как во время «культурной революции» уже проявивший свой талант публициста Единорог сообщал, что, по сведениям из достоверных источников, тибетский мастиф – это одетый в собачью шкуру рецидивист Цзан Сяо. Сейчас он присмотрелся – а и впрямь под собачьей шкурой-то человек! Сцепив руки перед грудью, он торопливо взмолился:

– Брат Цзан Сяо, мы с тобой врагами не были и теперь друг на друга не жалуемся. Я всегда был человек простой; кроме того, что люблю на женские титьки пялиться, ничего плохого не сделал. Умоляю, пощади…

Мастиф приближался, топая большущими, с кулак, лапами. Из-под толстой верхней губы холодно поблескивали оскаленные клыки, из глотки рвался громоподобный рык. Справа и слева, как охрана, за ним следовали, зловеще вытянув морды, две овчарки, похожие друг на друга, как близнецы. Позади сбилась в кучу разномастная свора. Звонким голоском маленькой девочки залаяла крохотная – не больше кошки – собачонка с ушками торчком и безволосым хвостиком. Ее лай не ублажал слуха – ничего чистого, детского, лишь заносчивость пса, знающего, что за ним сила. Пару раз яростно гавкнул, дергая большой головой, и мастиф. Сборище настоящих зверей, намного страшнее самых свирепых людей. Чушь полную нес Единорог. Даже в такой ситуации Цзиньтун не забыл покритиковать его за распространение слухов с помощью средств массовой информации. Сейчас бросятся – вон шерсть на загривках вздыбилась. Он поднял пару черных булыжников и стал медленно отступать. Сначала хотел повернуться и бежать со всех ног. Но вспомнил, чему его учил еще Пичуга Хань: при встрече с сильным диким зверем никогда не обращаться в паническое бегство. Четвероногое неизбежно догонит двуногого человека. Единственное, что можно сделать, – это переглядеть его. По рассказам Пичуги, в схватке с «черным слепцом» он именно переглядел его, пока медведь стыдливо не опустил голову, как девица. «Силы небесные, а этой зверюге и в глаза глянуть страшно. Не глаза, а два факела, глянешь – и ноги подкашиваются. Да и сам весь размяк, как сосулька на солнце». С этими мыслями он все пятился и пятился, надеясь на что-нибудь опереться – на стену или на дерево.

Свора надвигалась, похоже, в полной уверенности, что этот долговязый полуголый человек пал духом и ослаб. А он и действительно двигался, мотаясь из стороны в сторону, и булыжники уже были готовы выскользнуть из рук, да еще от страха его прошиб вонючий пот. «Отступай, отступай, дойдешь вон до тех ступенек и свалишься. Вот тогда от тебя ничего и не останется». Перед глазами все поплыло, булыжники упали на мостовую. Приближался момент полного освобождения. «Вот уж не думал, что кончу дни свои в желудках паршивых псов!» Он успел подумать о матушке и о Лао Цзинь с ее единственной грудью – Лао Цзинь, которой ничего не стоило взять верх над любым мужчиной, а вот ее одолеть не по плечу никому. Подумать о чем-то еще сил уже не было. Он опустился на ступеньки и молил, чтобы собаки сожрали его подчистую, чтобы не осталась нога или еще что-нибудь. «Давайте уже, чтобы без следов, даже кровь вылижите. Пусть Шангуань Цзиньтун сгинет как и не было…»

Козлом отпущения неожиданно стал выскочивший из лавки мясника теленок. Упитанный, с блестящей, как первосортный шелк, шерсткой. И мясцо, надо думать, посвежее, чем у Цзиньтуна. Кому нужна дохлая рыба, когда есть живая? Кто станет жевать старого петуха, коли есть птенец голубя? Что у людей, что у собак – все едино. При виде упитанного теленка собаки тут же забыли про Цзиньтуна. А теленок безрассудно устремился прямо к ним. Мастиф одним махом запрыгнул на него и вцепился в горло. Теленок нутряно мыкнул и рухнул на бок. Подскочившие овчарки в два счета располосовали ему брюхо, а подоспевшая свора принялась рвать его на куски так, что он даже завис в воздухе.

Из темноты мясной лавки выскользнули, как привидения, несколько человек. В тускло-желтом свете фонарей они принялись пересчитывать захватанные дочерна купюры. Цзиньтун догадался: воры это, что уводят у крестьян скот и продают по дешевке мясникам. Крестьяне ненавидели их лютой ненавистью и, поймав, отрезали носы. Но всех не переловишь. В прошлом году Единорог по горячим следам сообщил об одном деле, которое взбудоражило весь город. Один скотокрад, которому отрезали нос, взял и подал в суд на двух крестьян, совершивших этот акт возмездия. В результате скотокрада приговорили к трем годам исправительных работ. Но и этих двух крестьян осудили на такой же срок. Многие остались страшно недовольны, они полагали, что такой приговор слишком мягок для воров и ставит их на одну доску с пострадавшими. Самые отчаянные подбили несколько десятков обворованных на сидячую акцию протеста перед воротами суда. Они просидели целые сутки, но никому не было до них дела. Тогда их вожак Ван Цайда расколотил топориком вывеску на здании суда, а молодой балбес Ли Чэнлун ворвался в здание и разбил кирпичом огромное – три на шесть метров – зеркало в холле. Кончилось все тем, что Ван Цайда и Ли Чэнлуну тут же надели наручники и через месяц каждый получил по шесть лет тюрьмы.

Безносых среди считавших деньги было двое. Эти вели себя особенно разнузданно, разгуливали средь бела дня со здоровенными тесаками и, не таясь, налетали на человека с коровой. «А ну давай сюда! – говорили они. – У меня рожа все равно изуродована, жить или помереть – все едино; угрохаю одного – будем квиты, положу двоих – на одного в прибытке!» Господи, кто тут что поперек скажет! Эти скотокрады и приемами боевых искусств владеют, и ручищи у них сильные, и ножи острые. Тесаки выкованы еще в конце династии Цин знаменитым кузнецом Шангуань Доу. Одинаково хорошо рубят и мягкое, и твердое. Одним ударом быка пополам развалить можно. И не только быка. Так что, идти заявлять на них? Правитель небесный, да ни в коем случае! Не заявишь – одну корову потерял, заявишь – считай, двух. Эти «дружинники» из полицейских участков все, как один, «славные парни», у них что убийство, что поджог – все с рук сходит. Со скотокрадами давно спелись. Те скот продают, а они свой процент имеют. Иди заявляй! Будут вести себя так, будто им с неба жареная курица в руки свалилась, рожи корчить, медом изливаться: «Что, почтенный, коровы лишился? Ах эти безносые, совсем стыд потеряли! Негодяи, презренный сброд!» Ну да, исчезли – и с концами, ага. «Вот что, почтенный, мы тут целыми днями носимся по всем этим делам, как зайцы в поле, отощали, что твое коромысло, где тут сил взять, чтоб воров ловить! А своди-ка ты нас сначала в ресторанчик перекусить! А как подзакусим, так за твое дело и возьмемся». Ну пошли, напротив как раз есть заведение, «Пять золотых звезд» называется. Там как раз телятинка готовится в начищенном котле, ветерком аромат доносит. Просто так есть не годится, надо бы дюжину кружек бочкового пивка заказать, верно? И как возьмутся за пиво, а каждая кружка по восемь юаней восемь цзяо восемь фэней, – и понеслось: «Еще давай, давай, давай, давай!» А чего давай-то? Это уже сходи с ума давай! Все эти сборы за регистрацию дела, сборы за дознавание, сборы на пособия, командировочные, сборы за работу в ночную смену – всё тебе оплачивать. Тут и грохнешься перед ними на колени: «Не нужна мне эта корова, ладно?» – «Нет, эдак не пойдет! Это же лучший полицейский участок! Мы что здесь, ерундой занимаемся? Не хочешь заявлять – не надо, только денежки вот заплати: сбор за отказ от иска – тысяча юаней!» Так-то вот, о корове уже и речи нет, жену с детьми потеряешь – и то никаких исков не подавай. Нынче вся эта полиция и иже с ними… Как только речь о них заходит, у простых людей волосы дыбом встают!